Блокада. Горькое слово. Бомбёжки, обстрелы… И ещё лютый холод. Люди падали и умирали от голода и бессилия…
Рассматривая архивные снимки блокадного Ленинграда, видишь на многих улицах вместо домов горбатые груды обломков, балки этажных перекрытий, торчащие из снега, обгоревшие стены.
Девятьсот ночей и дней враг пытался его покорить и посылал снаряд за снарядом, разрушая всё вокруг. Когда по радио объявляли, что какой-нибудь район подвергается артиллерийскому обстрелу, то движение по улицам прекращалось, население искало укрытия, дежурные наряды забирались на крыши, чтобы гасить зажигалки.
Более трёх тысяч раз звучало объявление о воздушной тревоге. Шестьсот сорок девять раз выли сирены, когда немецкие самолёты с крестами сбрасывали бомбы.
12 января 1944 года начался прорыв блокады. Жители запомнили, что над городом тогда висели низкие облака, которые обычно помогали засекать вражеские батареи: красные вспышки выстрелов отражались в облаках, как в зеркале. Но наши орудия били так часто и так мощно, что облака просто окрасились в красный цвет и висели над городом, словно знамя.
Ленинградский фронт перешёл в наступление: ударил с Ораниенбаумского плацдарма и под Пулковом, прорвал укрепления, которые год за годом возводили захватчики осаждённого города, и погнал гитлеровские войска на запад.
Скупая статистика: 19 января были освобождены Ропша и Красное Село, 24 января — город Пушкин, 26 января — Гатчина. А 27 января над Невою прогремел первый салют. Город, несколько лет погружённый во тьму, озарили яркие ракеты, огни фейерверка, зажжённые фонари. Жители, оглушённые от грохота и выстрелов, шли к Неве, плакали от радости, поздравляли друг друга с долгожданной победой.
Наградили всех, кто защищал город: воинов, мирных жителей. Впрочем, какие же «мирные жители» в осаждённом городе? Они ведь тоже сражались — женщины, старики, дети. В годы войны о Ленинграде говорили: «Город-фронт». Значит, все его жители были фронтовиками. И даже школьники. Пять тысяч ребят были награждены орденами и медалями «За оборону Ленинграда».
Когда враг подошёл к стенам города и замкнул вокруг него железное кольцо блокады, жители выстояли в огне пожаров, вынесли муки голода, лютого холода зимы 1941–1942 годов, отразили сотни атак гитлеровских войск. Выстояли. Победили.
С.С. Боим. Хлеб. 1942-1973 гг.
Стихотворение Вольта Суслова «Старые крыши» можно отнести к жанру оды, поскольку в нём воспета стойкость Ленинграда и его незримых стражей ― старых городских крыш. Поэт использует образ крыш не просто как архитектурный элемент, а как молчаливых свидетелей истории, которые помнят войну и передают дух города.
Первые строки создают почти сказочную атмосферу: крыши трубят в водосточные трубы, приветствуя новое поколение мальчишек. Эта картина пронизана теплотой и добротой, словно крыши, умудрённые опытом, с отеческой улыбкой наблюдают за юными жителями.
С наступлением ночи пейзаж меняется, становится более драматичным. Туманы, вздыбленные мосты, дома-ветераны ― всё это создаёт образ города, находящегося на посту. Крыши несут свою «бессменную вахту», напоминая о бдительности и защите.
Самый сильный образ возникает в третьей строфе. Крышам снятся «орудийные вспышки», «тревожные годы военной судьбы». В этих воспоминаниях оживают мальчишки-ленинградцы, стоявшие на дежурстве во время блокады, сражавшиеся с «зажигалками» на крышах. Поэт пишет о них: «Мальчишки суровой блокадной закалки сражаются тоже за свой Ленинград». Здесь крыши становятся символом памяти о героизме и самоотверженности юных защитников города.
В заключительных строфах Вольт Суслов размышляет о связи поколений, о том, что остаётся от прошлого. Пусть появляются новые крыши, пусть небо становится «просторнее, выше». Стихотворение заканчивается обращением к «верным, лихим ленинградским ребятам», на которых смотрят старые крыши, передавая им эстафету преданности городу.
О.Л. Ломакин. Блокада Ленинграда. 1961 гг.
Вольт Суслов
Старые крыши
Я слышу: над городом старые крыши
В свои водосточные трубы трубят.
Как будто приветствуют новых мальчишек
И с доброй улыбкою сверху глядят.
Спускается ночь. Наплывают туманы.
Мосты на дыбы, словно кони, встают.
Вдоль улиц застыли дома-ветераны
И крыши бессменную вахту несут.
Им снятся в ночи орудийные вспышки,
Тревожные годы военной судьбы,
И словно бы снова мальчишки, мальчишки
Стоят на дежурстве у каждой трубы.
У них под ногами шипят «зажигалки»,
Но словно на фронте — ни шагу назад! —
Мальчишки суровой блокадной закалки
Сражаются тоже за свой Ленинград.
...Немало уже пронеслось и промчалось,
И новые крыши у старых домов,
Но что-то, наверное, всё же осталось
На крышах, встречающих натиск ветров.
Пусть небо над ними просторнее, выше,
С рассветом встречается мирный закат,
Но старые крыши глядят на мальчишек —
На верных, лихих ленинградских ребят!..
Д.Г. Бучкин. Остался один. 1970 г.
Сюжет рассказа Вольта Суслова «Первый снаряд» повествует о детстве, опалённом войной. Рассказчик вместе с друзьями Вовкой и Костей по прозвищу Шлагбаумом, пытается внести свой вклад в оборону Ленинграда в первые дни войны. Они заклеивают окна крест-накрест, чтобы защитить от осколков стёкол, роют щель от воздушного нападения во дворе, несмотря на протесты дворничихи, и мечтают проверять светомаскировку. Костя, как сын полкового комиссара, проявляет особую инициативу и осведомлённость. Ребята стараются быть полезными, подражая взрослым, но сталкиваются с детскими разочарованиями и ограничениями.
Кульминацией рассказа становится известие об эвакуации Кости. Этот момент символизирует крушение детских планов и иллюзий о совместном участии в войне. Ребята вынуждены расстаться, а небольшой осколок от «первого снаряда», которым когда-то владел Костя, становится символом этой разлуки.
Война разлучает друзей и заставляет рано взрослеть. Несмотря на желание быть полезными и внести свой вклад, дети оказываются бессильными перед лицом масштабных событий. Рассказ подчёркивает контраст между детской наивностью и жестокой реальностью войны. Символичный осколок напоминает о хрупкости мира и необходимости помнить о войне.
Н.Н. Репин. Блокадный хлеб. 2017 г.
В. Суслов
Первый снаряд
Как началась война — я хорошо помню.
На улицах возле репродукторов собирались люди и слушали, слушали... А потом рабочие на улицах стали учиться ходить строем, колоть штыком и бить прикладом. А мальчишки бегали сзади с палками и тоже кололи фашистов.
Жил я тогда на Васильевском острове, дом у нас был небольшой и ребят мало. Всё больше малыши. Только нас трое постарше: я, Вовка и Костя Стальбаум. Костю звали ещё Шлагбаум. За то, что был он длинный, тощий и ходил всегда в каких-то полосатых футболках.
Когда по радио объявили войну, Костя жил где-то на даче под Лугой. Но вскоре он появился во дворе и показал нам осколки. Три осколка от настоящего снаряда. Два маленьких и один побольше. Они лежали на Костиной ладони — чёрные кусочки железа с блестящими изломами. Лежали, скалились, готовые в любой момент сцепиться и здорово куснуть.
Это были самые первые осколки, которые мы увидели. Может быть, даже от самого первого снаряда войны. Холодные, притихшие. А ведь они могли и убить, стоило только попасть им в чью-нибудь голову или в сердце.
— Меняем? — спросил Вовка, доставая из пиджака прожигательное стекло.
Костя прищурился, покачал головой, и осколки исчезли в кармане его брюк.
— Некогда пустяками заниматься, — сказал он вдруг. — Надо готовить город к обороне.
Мы согласились. Это было тоже интересно: готовить город к обороне! Все взрослые занимались войной. А мы? Маленькие, что ли?
Правда, идти в военкомат не было смысла.
Из девятого класса ребята ходили — и то не взяли. Куда уж нам, семиклассникам!..
Но можно было что-нибудь придумать и без военкомата. Тем более, что Костя вернулся с дачи. Этот Шлагбаум всегда всё знал.
— Будем заклеивать окна! — сказал он. — В случае взрывной волны бумажки, наклеенные на стёкла, не дадут разлететься осколкам.
И мы клеили бумажки на стёкла. Вырезали длинные белые полоски на каждое стекло — крест-накрест. Шлагбаум клеил на самые верхние. Вовка на нижние. А я подавал им полоски.
В других квартирах клеили тоже, и вскоре весь город запестрел аккуратными белыми крестиками. На некоторых окнах были даже не крестики, а какие-то пальмы с разлапистыми макушками, домики, цветы. Красиво! Осмотрев весь наш дом, Костя обнаружил три незаклеенных окна.
— Пошли! — скомандовал он.
Оказалось, что не заклеили у Светки Разумовой. Светке было всего два года, а её бабушке, наверное, семьдесят два. Кто же из них заклеивать будет? Пришлось нам.
— Вы тоже военные? — спрашивала Светка.
— Конечно, — серьёзно отвечал Костя. — Раз война — все должны быть военными.
Потом он придумал копать во дворе щель от воздушного нападения.
— Дом у нас старый, — сказал он. — Современная фугасная бомба прошивает насквозь семь этажей. А у нас всего четыре. Рухнет — и засыплет бомбоубежище.
Поэтому щель мы решили копать подальше от стен, прямо посредине двора — в клумбе. Лопат достали только две, и копать взялись по очереди.
— Вы что же это делаете, басурманы? — сразу же налетела на нас тётя Маруся, дворничиха. — Для вас тут цветы сажали? А ну, геть отседова!
Мы с Вовкой тотчас же выполнили команду «геть». Тётю Марусю мы знали давно. Она для нас была пострашнее войны.
А Костя остался на клумбе. И тоже стал кричать. О том, что сейчас война и пусть тётя Маруся сходит в военкомат и прочитает там на стенке приказ о строительстве дерево-земляных убежищ.
В военкомат тётя Маруся не пошла, а побежала в дворницкую и прислала нам дядю Никифора.
Тот долго смотрел, как мы ковыряемся втроем двумя лопатами, а потом привёл милиционера.
— Кто приказал копать? — спросил милиционер.
Мы сказали, что приказал Костя.
Костя сказал, что приказал военкомат.
Милиционер сказал, что мы копаем не так. Нужно не как попало, а по чертежу. И велел нам идти в военкомат срисовывать чертёж.
Костя сказал: «Ладно», — и повёл нас к себе домой.
Оказалось, что он ни в каком военкомате не был. А чертёж есть в «Ленинградской правде». Надо его только перечертить, статью переписать и тогда — хоть весь двор перекапывай.
Статью мы переписывали до самого вечера. А когда снова пришли во двор, смотрим — там и дядя Никифор, и Ананьевы копают, и профессор Колловский. И вообще нам велели не путаться под ногами. Тем более, что лопат больше нет.
А чертёж взяли.
На следующий день Шлагбаум придумал проверять светомаскировку. Это было очень трудно. Потому что стояли белые ночи и света вообще никто не зажигал.
Зато утром Костя забарабанил кулаком в дверь и приказал мне:
— Айда!
Во дворе уже стоял Вовка, и мы припустили бегом к Соловьёвскому саду.
И откуда только Костя пронюхал, что там производят отправку на оборонные работы?
Когда мы прибежали, грузовиков уже было мало. Люди торопливо забирались в них, подавали в кузов лопаты, рюкзаки, чемоданы...
Костя с ходу вскарабкался в первый попавшийся кузов. И тут же его выгрузили обратно. Оказалось, что в спешке мы забыли захватить продукты и одну смену белья. И вообще тут все грузовики организованные, а мы неорганизованные.
— Ну и ладно, — сказал Костя. — Пошли тогда на Стрелку. Там зенитную батарею поставили.
На Стрелке полукругом зеленели деревья.
Чуть ниже под ними спокойно набегала на гранитные ступени Нева. Кричали чайки.
Звенели по Дворцовому мосту трамваи. И только притаившиеся под деревьями стволы зениток напоминали о том, что лето, солнышко, каникулы — всё это не то, не самое главное. Главное сейчас — война.
Мы шагали по набережной мимо нашей школы, и Шлагбаум размышлял вслух, сколько ещё много всего нам троим предстояло сделать. Во-первых, надо было организовать доставку воды на зенитную батарею. Потом узнать, где расположился ближайший госпиталь, и писать бойцам письма. Тем, которые ранены в руку и сами писать не могут. А главное — следить и вылавливать «ракетчиков» и шпионов, которых фашисты будут забрасывать в наш город. Но какой-то невидимый снаряд всё-таки прорвался в наш город, в наш двор, в нашу дружную тройку. И взрывная волна вырвала одного из нас и забросила далеко-далеко...
Фашистские самолёты ещё не долетали до города. Их попросту не пускали наши истребители. Сбивали на подходе. И немецкие дальнобойные батареи ещё не обстреливали дома и улицы.
...Мы сидели с Вовкой на поленнице и ждали Костю. Надо было идти на чердак, проверять ящики с песком. Всё было готово, а Шлагбаума не было.
Наконец он показался в дверях и как-то медленно побрёл к нам через двор. Длинный, нескладный Шлагбаум в полосатой футболке.
— Я уезжаю, — сказал он.
— Куда? — не поняли мы сразу.
— Есть приказ об эвакуации...
Костя был сыном полкового комиссара. Он лучше нас знал, что такое приказ.
— Сегодня, — вздохнул он и пошёл к нашей щели.
Щель была вырыта точно по чертежу. На всех окнах белели крестики. Кое-где за стеклами темнели плотные шторы светомаскировки. Дом был готов к обороне.
В полдень за Костей приехала машина. Два красноармейца побежали наверх, вынесли чемодан, какой-то узел, кошёлку. Костина мама села рядом с шофёром. Костя тоже вышел и стал оглядываться.
— Подите сюда! — увидел он нас.
Мы подошли.
Костя полез в карман, покопался там, что-то перебирая, и мы снова увидели на его ладони три осколка. Два маленьких и один побольше.
— Вот, — сказал Костя, — берите два.
Мы взяли маленькие. А большой осколок поехал куда-то в тыл, в эвакуацию...
Такие уж у войны законы: осколки разлетаются далеко-далеко...
Литература
Суслов В. Первый снаряд / Костёр. — 1969. — № 1.
Вольт Суслов
Сведения об авторе
Вольт Николаевич Суслов (1926-1998) — ленинградский прозаик и поэт, был литературным сотрудником и заместителем редактора газеты «Ленинские искры», редактором-составителем журнала «Искорка», сотрудничал с журналом «Костёр», написал около трёхсот текстов для песен.