Обо всём
Покормите птиц зимой!..
Пусть со всех концов к Вам слетятся, как домой...
Природы затаённое дыханье...
Искрящийся восторг снегов, в лёд заковавших берега. Февральского мороза ярость. Век доживающей зимы. Ей очень рады всё же мы!
Жемчужные сети тумана...
Кочуя облаком пушистым, густой туман среди зимы нарядным пледом серебристым лёг на прибрежные холмы.

Серебряные часики

Книги Евгения Иосифовича Шведера до сих пор не неизвестны широкому кругу читателей.

 До революции Шведер (1879-1946), детский писатель, журналист и критик, печатался в провинциальных изданиях под псевдонимами С. Левкоев, Е. Псковский, свои произведения сопровождал собственными рисунками, был составителем сборников стихов и рассказов, автором большой серии популярных книжек по естествознанию.

Читая брошюры «Наш пруд», «Наш лес», «Наша речка», «Наши весенние цветы», «Наши ягоды», «Наши зимующие птицы», «Наш аквариум», дети приобретали знания о родной природе, учились находить ягоды и лекарственные растения, различать виды птиц, правильно содержать аквариумных обитателей.

К сожалению, судьба писателя была трагичной: в 1946 году он был арестован, реабилитирован только в 1998 году. Ни в одном литературном словаре или энциклопедии не найти сведений о его творчестве.

Предлагаем нашим читателям познакомиться с небольшим рассказом Евгения Шведера, который был опубликован в журнале «Детское чтение для сердца и разума». Это рассказ-воспоминания о детстве, учёбе в гимназии. Очень неприятно, когда замечательный подарок родителей вдруг оказывается у учителя. Как же вернуть свои серебряные часики? Справедливо ли поступил учитель математики Пётр Лукич?

Е. Шведер

Часы

I

На моём письменном столе среди книг и рукописей мелодично тикают старинные плоские серебряные часики.

Иногда в минуты отдыха взгляд мой останавливается на них, и мне невольно вспоминается страничка из далёкого, милого, невозвратимо минувшего детства.

Я был во втором классе гимназии, когда мне на Рождество подарили часы. Это был неожиданный сюрприз! Часы, настоящие серебряные часы, на тоненькой блестящей цепочке, с хорошеньким ключиком, которые можно было заводить раз в день и которые показывали минуты и секунды!

Восторгу моему не было пределов: я поминутно вытаскивал часы из кармана, протирал стекло, сверял их с большими столовыми часами и страшно боялся уронить или раздавить хрупкую вещицу.

Под конец рождественских каникул мне хотелось скорее очутиться в классе, чтобы щегольнуть своим подарком. Часы были тогда сравнительно дороги, считались роскошью, и в нашем классе, кроме меня, не было ни одного обладателя подобной драгоценности.

В классе мои часы служили долго предметом внимания: их рассматривали, оценивали, открывали и закрывали наружную крышку, и мне немало стоило трудов отклонить предложение открыть и внутреннюю крышку, чтобы рассмотреть механизм. На уроках то и дело раздавался шёпот: «Власов, сколько осталось до звонка?» И я с особым удовольствием удовлетворял любопытство, сообщая не только число оставшихся минут, но и секунд.

II

Учился я недурно и мог бы считаться в разряде лучших учеников, если бы не злополучные тройки и даже двойки из арифметики. Арифметика мне не давалась, и каждый раз, когда меня вызывали к доске, я испытывал жуткий трепет. Пётр Лукич, учитель математики, требовал основательных знаний: свой предмет он любил, объяснял ясно, толково, повторял по несколько раз, и Боже сохрани, если ловил кого-нибудь во время объяснения «считающим ворон».

— Ты что же, голубчик, ворон считаешь, а ну-ка, повтори, что я объяснял.

«Голубчик» в большинстве случаев оказывался застигнутым врасплох, путался, сбивался, и тогда в журнале против его фамилии появлялась крупная, жирная единица «за внимание». Единицы эти Пётр Лукич помнил обыкновенно долго.

— Ну-ка, голубчик, поди-ка к доске, у тебя тут какая-то заметочка была, — вызывал он обыкновенно «попавшегося» и спрашивал особенно строго. — Вот, вот, когда я объясняю, ворон считаешь, а теперь сказки рассказываешь, — приговаривал Пётр Лукич при каждом неудачном ответе.

Даже хорошими ответами он удовлетворялся редко и начинал экзаменовать самым серьёзным образом: «Не верю, братец, может быть, ты и знаешь, а всё-таки реши-ка вот эту задачку...» И только тогда, когда все без исключения ответы были хороши, вычёркивалась злополучная единица. Иначе никакие просьбы и слёзы не помогали: Пётр Лукич был неумолим.

Вот на уроке-то Петра Лукича и произошёл этот случай. Была, помню, суббота. Урок арифметики проходил последним, и потому окончания его ждали с особенным нетерпением. Погода стояла чудная, ясная, солнечная, и всем хотелось поскорее вырваться из душного класса, забежать на минутку домой и мчаться скорее на каток, где бывало так шумно и весело. А солнышко, словно поддразниваясь, весело заглядывало в окно золотистыми пятнами, отсвечивая на большой карте Европы, на изразцах печки и на серебряной ризе иконы. До арифметики ли тут! А Пётр Лукич, как назло, тщательно вытерев доску, принялся за объяснение. Время, казалось, тянулось нестерпимо медленно. За спиной то и дело слышался шёпот: «Сколько до звонка?» И я, чтобы не вынимать постоянно часов, положил их перед собою и, заслонив учебником, внимательно следил за медленным передвижением минутной стрелки. Пятнадцать, четырнадцать минут до звонка... двенадцать... теперь скоро...

— Власов, — послышался вдруг оклик Петра Лукича. — А ну-ка, повтори, голубчик, что я говорил.

Это была прескверная минута...

Что объяснял Пётр Лукич, я, поглощённый наблюдением за движением часовой стрелки, положительно не мог сказать и стоял смущённый, растерянный и беспомощный.

— Не знаешь? А чем это ты занимаешься? — поинтересовался Пётр Лукич и медленно направился к моей скамейке.

Злополучные часы остались лежать на столе и, как ни в чём не бывало, хлопотливо тикали.

— Эге, вот оно в чём дело... Ну-ка, дай мне эту штучку, чтобы она тебя не развлекала, — и Пётр Лукич, захватив часы, сунул их в карман. — Значит, не знаешь, о чём я объяснял, — повторил он, возвращаясь к кафедре, и, обмакнув перо, хладнокровно вывел единицу. — Ну, садись, не будем тебя беспокоить...

III

Трудно сказать, что я испытывал в тот день. Я готов был со всем примириться — и с единицей, и с самым суровым наказанием, но только не с потерею часов. Это казалось мне невозможным.

Давно уже затихли голоса расходившихся домой товарищей, а я всё еще стоял у дверей учительской и, заливаясь горючими слезами, ожидал появления Петра Лукича.

— Пётр Лукич, — умолял я, — отдайте часы, я никогда не буду, никогда...

Пётр Лукич, не обращая на меня внимания, поднимался по лестнице.

— Пётр Лукич... часы... — захлёбывался я от слёз.

— Не хнычь, голубчик, — обернулся наконец Пётр Лукич, — часы твои будут целы и получишь ты их обратно, когда придёт время...

Медленно поплёлся я домой, перебирая в уме все способы, которыми можно было получить мои часы. И самым возможным являлся только один: ответить хорошо по арифметике и заслужить похвалу Петра Лукича, забвение злополучной единицы, а вместе с этим и получить обратно часы.

IV

С этого дня я особенно усиленно приналёг на арифметику. Желание как можно скорее вернуть часы подбодряло меня, и я целыми вечерами просиживал за решением задач и «подзубриванием» правил. Правда, единица была отмечена в моём дневнике, и за неё я понёс должное наказание, но перенёс я его довольно мужественно, и если боялся, то только одного, чтобы не было замечено отсутствие часов.

Каток, чтение и даже любимое рисование — всё это было на время заброшено: близились четвертные отметки, Пётр Лукич не сегодня-завтра мог меня вызвать, а я порядком-таки сомневался ещё в твёрдости моих познаний. Дома только дивились, глядя на моё прилежание и, конечно, не догадывались об истинной причине, заставлявшей меня проводить время за скучными учебниками. Я даже похудел и осунулся за это время, но всё-таки стойко шёл к намеченной цели.

V

«Инвалидную гвардию», малоуспешных двоечников и единичников Пётр Лукич вызывал обыкновенно перед концом четверти.

«Вы, голубчики, подтянитесь, поприналягте-ка лучше на дело, а вызвать я ещё успею», — приговаривал он, поглядывая на задние скамьи, где обычно ютились «инвалиды».

Та же участь постигла теперь и меня: Пётр Лукич, казалось, забыл о моём существовании, и вызвал только в последний перед четвертными отметками урок.

— Ну-ка, голубчик, посмотрим, что ты знаешь — тут у тебя что-то неладное отмечено...

Как ни трусил я и как ни волновался, однако отвечал не только удовлетворительно, но даже хорошо.

Решил одну, другую задачку. Бойко ответил на все вопросы.

— Так, так, — ободрял Пётр Лукич, — хорошо, хорошо, — и по его лицу видно было, что мои ответы доставляли ему удовольствие.

— Садись! — отпустил наконец он меня.

— Четыре, — шепнул мне сидевший на первой скамейке Петров, — и единицу вычеркнул...

VI

Как только прозвучал звонок, я, опережая Петра Лукича, стрелой вылетел из класса и, спустившись вниз, стал поджидать у дверей учительской.

— Пётр Лукич, — взмолился я, когда он поравнялся со мною, — отдайте часы...

Пётр Лукич взглянул на меня и улыбнулся:

— Опять ротозейничать будешь?

— Нет, нет, никогда больше не буду...

— Ну ладно, так и быть, и то ради того только, что сегодня хорошо отвечал. Только смотри, если ещё раз... — и Пётр Лукич многозначительно погрозил пальцем.

В этот день я чувствовал себя счастливейшим человеком.

В боковом кармане у меня тикали вернувшиеся из плена часики, в журнале стояла вполне заслуженная четвёрка. Это ли не счастье? Мне кажется, что с этого дня я даже как-то особенно полюбил арифметику, и она уже перестала казаться мне трудной, недоступной наукой.

 

Литература

1. Шведер Е. Часы / Детское чтение для сердца и разума. - 2010. - №2. - С.30-37.

2. О писателе Е.И. Шведере на сайте http://www.russianresources.lt/archive/Sveder/Sveder_0.html