Вербные веточки стоят в воде. В ожидании Светлого Воскресения по-иному оцениваешь привычные вещи.
Вербное воскресенье за неделю до Пасхи наполнено глубоким смыслом и давними традициями. Оно знаменует собой важное событие в христианском календаре — торжественный вход Иисуса Христа в Иерусалим. Народ встречал его с ликованием, устилая дорогу пальмовыми ветвями.
Традиция использовать вербу вместо пальмовых ветвей пришла на Русь вместе с христианством. Верба первая распускается весной, поэтому она стала символом возрождения и обновления, олицетворяя собой надежду на исцеление и защиту, а также напоминая о грядущем воскресении. Веточки вербы освящают в церкви, приносят домой как оберег для благополучия и здоровья.
Вербное воскресение не только религиозный обряд. Это день, когда мы обращаем свой взор к духовным ценностям, размышляем о смысле жизни и готовимся к главному христианскому празднику — Пасхе. В суете повседневности мы останавливаемся, думаем о вечном, о любви и прощении, о том, что истинная сила заключается не в завоеваниях, а в смирении и помощи ближнему.
Как отмечалось Вербное торжество в старину? Рассказывают, что перед обедней народ собирался в Кремль и с нетерпением ожидал начала. Из Успенского собора выносили большое дерево, которое было обвешано яблоками, финиками, изюмом, смоквами (сушёным инжиром).
Дерево устанавливали на санях. Пять мальчиков в белых кафтанах пели молитвы. Сани трогались от собора, следом шли юноши с горящими свечами и фонарём, несли хоругви, кадильницы и иконы. Потом шли священники и бояре. За ними царь, ведя за повод коня, который был покрыт полотняным чехлом с длинными полотняными ушами. Конь изображал из себя осла. На коне сидел патриарх с Евангелием в руках.
Путь перед царём и конём, на котором ехал патриарх, устилали красным сукном и бросали под ноги коню ветви вербы. За патриархом шла толпа народа с вербами в руках. Процессия обходила вокруг Кремлёвских церквей, затем патриарх входил в Успенский собор и совершал обедню.
Вербная процессия совершалась в память «Входа Спасителя в Иерусалим на осле» и называлась «шествием на осляти». В последний раз шествие совершалось в 1697 году. Пётр Первый считал унизительным для царской особы вести лошадь, на которой сидит патриарх, и не участвовал в обряде, поэтому традиция прекратилась.
Расчёт даты Пасхи — сложный процесс, который напрямую связан с астрономией и древними церковными правилами. Для расчёта используется юлианский календарь, хотя большинство стран перешло на григорианский. Разница в календарях привела к тому, что церковные праздники отмечаются в разные дни по старому и новому стилю.
Дата Пасхи всегда разная. Она определяется по лунно-солнечному календарю и приходится на первое воскресенье после первого полнолуния, наступающего после дня весеннего равноденствия. День весеннего равноденствия, согласно церковному календарю, всегда считается 21 марта (по юлианскому стилю). Это связано с тем, что в древности этот день считался началом церковного года.
В 2026 году весеннее равноденствие по юлианскому календарю приходится на 21 марта. Первое полнолуние после этой даты наступает 4 апреля, первое воскресенье после этого полнолуния приходится на 12 апреля. Значит, православная Пасха в 2026 году выпадает на 12 апреля. Следование древним правилам расчёта обеспечивает стабильность и преемственность церковной традиции на протяжении многих веков.
Пасхальные угощения в 70-80-е годы моего детства были скромными. Я почти их не помню. Праздник отмечался полулегально, действующих храмов в городе было немного, в деревне тоже храм не работал. Долгое время он стоял разорённый и заброшенный, пока в 90-е годы не началось его медленное восстановление.
Тогда было уже можно открыто праздновать Пасху. И моя бабушка в деревне пекла в печи куличи — высокий сдобный хлеб с изюмом, верхняя корочка которого смазывалась гоголем-моголем. Мне с моими двумя сёстрами приходилось его взбивать вручную, а это было мучительно долго, но вкусно, ведь ненароком слизывались разлетавшиеся капельки. Выходило штук 8 куличей. Одни предназначались для освящения и разговления, другие раздавались бабушкиным детям и внукам, третья часть относилась на кладбище для поминания усопших родственников. А мама в городе выпекала в круглых пасочницах пасхи — ванильные творожные лепёшки с изюмом, смазанные желтком.
В луковой шелухе и отваре из свёклы красились яйца от деревенских несушек. Трепетно среди них в корзинке искались «биточки» для соревнования: кто кого побьёт и больше яиц добудет.
Мы были хоть и крещёные, но не воцерковлённые отроковицы. Нам с трудом давались приветственные фразы: «Христос Воскрес!» и «Воистину Воскрес!» Они путались местами, словно языку было непривычно их произносить в правильной последовательности. Мы не читали пасхальные стихи и рассказы. Они не печатались в наших детских журналах, которые для нас выписывались сначала дедушкой-почтальоном, потом родителями, которых мы упрашивали, когда пошли в городские школы.
Листая сейчас подшивки дореволюционных журналов, удивляюсь, какой пласт литературы был скрыт от моего поколения 70-х годов. Когда в 1993 году я пришла после института работать в школу и была классным руководителем пятиклассников, мы отправились на экскурсию в Сергиево-Казанский кафедральный собор, расположенный очень близко от школы. Его колокольный звон мы слышали на уроках. Его голубые купола и белые стены были видны из наших школьных окон. Его строил Прохор Мошнин (1720–1760) — отец преподобного Серафима Саровского. Я испытала сильнейшее удивление от того, что увидела, как мои пятиклассники, ничуть не стесняясь, вполне уверенно крестились, ставили свечи, целовали иконы, вели себя тихо и чинно. В чём-то им повезло больше, думалось мне…
Стихотворения И. Фольбаума и Н. Рустанова посвящены Пасхальному торжеству. Фольбаум воссоздаёт картину величественного праздника, скреплённого вековыми традициями. Образ «старинного медного колокола» на башне вековой несёт в себе ощущение непрерывности времени. Колокол поднял «благовест до радостных небес». И «птички острокрылые» вторят ему, усиливая ощущение гармонии природы и духовного ликования.
Совершенно иной настрой в стихотворении Н. Рустанова. Оно строится на контрасте между уходящей зимой и наступающей весной, символизирующей обновление и освобождение. Зима складывает в «суму морозы», вызывая «слёзы» у сосулек. Окутанная снегами и окованная льдом, земля томилась, преодолевая трудности. Но с наступлением весны приходит облегчение: «время скорби миновало», открылся «свободный путь», появилась новая сила.
Если у Фольбаума Пасха — это уже свершившийся факт, всеобъемлющая радость, то у Рустанова это кульминация долгого ожидания, переход от страдания к воскресению, не только духовному, но и природному. Завершающие строки: «Внимаю в умиленье твоим словам: "Христос воскрес!.."» — показывают интимное переживание чуда, воспринятое на фоне весеннего пробуждения.
Стихотворение Сергея Городецкого «Пасха» предстает перед читателем как яркое и многогранное полотно, в котором языческое восприятие природы сплетается с христианским торжеством. Автор использует образы, пробуждающие ассоциации с древними славянскими обрядами и в то же время несущие глубокий пасхальный смысл. Звучание «бубенцов» ассоциируется с народными гуляниями, праздничным перезвоном, а «расписные дуги» намекают на яркие, пёстрые украшения, традиционные для народных празднеств.
Смолистые почки «копят силу», готовясь распуститься, а чернозёмные, твёрдые кочки готовят «могилу для зёрен», предвещая цикл сева и будущего урожая. Здесь Городецкий тонко подмечает двойственность природы: одновременное умирание семян в земле и воскресение ростков.
Финальная строка стихотворения венчает всю композицию, объединяя природное и духовное. «Праздник, праздник! Воскресла природа» — эта фраза напрямую связывает весеннее обновление с христианским праздником.
И. Фольбаум
***
Старинный медный колокол
На башне вековой,
Обросшей мохом лапчатым
И тощею травой,
Гудит, поднявши благовест
До радостных небес, —
Весенних, светлых, праздничных,
Поёт: «Христос Воскрес!»
И птички острокрылые
Над башней вековой
Порхают и купаются
Летучею гурьбой;
И каждая в ответ на то
В день праздничных чудес
Звенит своё приветствие:
«Воистину Воскрес!»
Н. Рустанов
Христос воскрес
Зима, забрав в суму морозы,
Уходит, зависти полна;
Сосульки льда роняют слёзы
О том, что близится весна!..
Давно окутана снегами
И вся окованная льдом,
Земля томилась вместе с нами,
Перебиваяся с трудом...
Но время скорби миновало,
И можем мы легко вздохнуть, —
К труду открыть свободный путь,
И нашей силы вдвое стало...
Ликует солнце, свод небес,
Земля, встречая пробужденье...
И я внимаю в умиленье
Твоим словам: «Христос воскрес!..»
Сергей Городецкий
Пасха
Отлетели ночные метели,
Отошли белоснежные вьюги,
Бубенцы по дорогам запели,
Расписные забегали дуги.
Засмеялась весна голубая
И застывшую землю целует.
Растопясь, пелена снеговая
По пригоркам водою бушует.
Копят силу, весеннюю силу,
Разбухают смолистые почки.
И готовят для зёрен могилу
Чернозёмные, твёрдые кочки.
Праздник, праздник! Воскресла природа,
И поёт своё вещее слово
Голубиное сердце народа:
— Это свет Воскресенья Христова!
Великий гость
Народный сказ
Жил-был в одной деревне мужик Лука. И жена, и дети у него умерли, и остался он на старости лет один-одинёшенек, вроде того, как пень в лесу: вокруг деревья растут, молодая поросль идёт, а пень — один посреди них стоит...
Не было у Луки хозяйства никакого; не было ни лошади, ни коровы. Всё продал он, пока семья была, потому что в то время нуждались они во всём.
Только тем и жил Лука, что ходил по соседям наниматься в работники. Так и работал на чужих людей, пока силы были.
А состарился, ослаб, — и пришлось ему плохо: работать надо, а работать не может; ну, значить, и жить ему нечем...
Да всё-таки кое-как перебивался старик.
Летом нанимался в подпаски к пастуху, либо огород сторожить; зимой церковному сторожу помогал караулить по ночам... Тем и кормился.
И никогда ни на что не жаловался Лука, никогда на Бога не роптал, и что бы ни было с ним, — он всем бывал доволен...
В прежнее время, когда хозяйство у него было полное, и достаток в доме был, — никогда ни в чём Лука не отказывал и соседям. То того выручить из беды, то другому поможет. А как не стало ничего, — тут он и затосковал о том, что никому-то он не может никакой помощи оказать...
Горько жилось старому Луке на старости лет, а за последнюю зиму особенно тяжело, потому что стал прихварывать старик всё чаще да чаще.
Той зимой случилось у них на селе такое дело. Зашла к ним в село какая-то странница с девочкой-семилеткой. Попросилась ночевать у одного мужика; тот пустил её в избу, а она в ту же ночь Богу душу и отдала. Вот какой грех вышел!..
Осталась девочка-сиротка одна-одинёшенька. Что было с ней делать? У мужика, где она осталась, у самого была большая семья, — где же ему возиться с чужим ребёнком?
Да и все мужики от неё отказались. Только дед Лука и говорит вдруг:
— А отдайте-ка мне её, люди добрые!.. Хоть и трудно мне жить, — да уж мы как-нибудь с ней перебьёмся!..
Ну, и отдали девочку деду Луке, и положили мужики сообща давать на прокорм сиротки, кто сколько может...
Девочка оказалась тихая да ласковая такая, только хворая. И за это дед Лука ещё больше полюбил её и всё жалел её...
И как-то повеселел сразу дед Лука. Всё-таки не один он теперь был; можно хоть с кем-нибудь поговорить, душу отвести.
Приободрился старик, и хворь, и слабость свою позабыл... Упросил батюшку и мужиков церковным сторожем его назначить.
— Эх, — говорят ему, — где тебе, дедка; годами-то ты стар!..
А дедка смеётся только.
— Ничего, — говорить, — послужу!..
Да только недолго вынес старик. В студеные зимние ночи простудился Лука и слёг. То-то вот, — охота поработать была, — а сил-то уж у старика не стало!..
Всю зиму проболел старик. Великий пост настал,— а он с печи подняться не может... Пришёл канун Светлаго праздника, — а дедка Лука и головы не поднимает...
И горько стало старику, и в первый раз возроптал старик на Бога.
— Господи!.. — говорит, — сколько лет ни жил я на свете, а не бывало, чтобы в Светлое Воскресение я у Тебя не был... За что караешь Ты меня, Господи!..
Настала Светлая ночь. Собралась сиротка Малаша в церковь, одела дедовский полушубок, валенки дедовы, дал ей старик семитку на свечку, — и ушла девочка в церковь. Остался старик в маленькой хате один-одинёшенек. Темно в избе, жутко, неприютно...
Лежит Лука и всё о том думает, что не привёл его Господь в церковь в Великую Ночь попасть...
Чу!.. Загудели колокола, пробудили ночную тишь, — и тут слышит Лука, будто стукнуло-брякнуло что-то в сенях, скрипнула дверь, — и видит он, — входить в избу Человек Некий, — весь из лица светлый, русенький, с русой бородкой, странником одет... Вошёл в избу, поклонился Луке и говорит:
— Здравствуй, Лука!.. Сетовал ты на Бога давеча, что не дал Он тебе силы-возможности ко Мне придти... Так напрасно ты на то сетовал... Много раз ты у Меня бывал, — пришёл черёд и Мне у тебя побывать... И пришёл Я к тебе сказать, что издавна люб ты Мне сейчас, — что всё ты сделал в жизни, что человек сделать может... И дам Я тебе у Себя счастье великое!.. Хочешь ли ты идти за Мной?..
— Господи!.. — говорит Лука. — Жить мне тяжело и нудно!.. Чего бы лучше для меня, как не умереть!.. И легко, и покойно, и Ты со мной!.. Да Малашу-то на кого оставить?.. Кому она нужна!..
И сказал ему Христос:
— Смертью своей, Лука, счастье ей дашь...
И тогда Лука радостно протянул руку к Неведомому Гостю и сказал:
— Господи!.. Возьми меня!..
У нас в народе такая молва идёт, что кого Бог возьмёт в Светло-Христову ночь, — тот угодный Богу человек... И когда на утро Светлого Воскресения услышал народ, что в ту ночь умер старик Лука, — так, все и решили: «Угоден, видно, Богу дедка-то наш был!»
Наперерыв один перед другим стали мужики предлагать сиротку Малашу к себе взять, — а взял её к себе первый на селе богатей...
— Ради дедушки Луки возращу сироту, — сказал он, — наравне со своими ребятами... Видно, того Сам Господь хочет!..
Литература
- Вербное торжество в старину / Светлячок. — 1911. — № 8.
- Городецкий С. Пасха / Тропинка. — 1906. — № 7.
Сведения об авторах
Городецкий Сергей Митрофанович (1847–1967) — русский поэт, переводчик, педагог и редактор. Учился на историко‑филологическом факультете Санкт‑Петербургского университета одновременно с Александром Блоком. Вместе с Николаем Гумилёвым стал одним из организаторов «Цеха поэтов».
Манасеина Наталья Ивановна (1869–1930) — детская писательница, редактор-издатель (совместно с П.С. Соловьёвой) журнала «Тропинка», автор двух исторических повестей о детстве и юности Екатерины II и сёстрах и дочерях царя Алексея Михайловича. Детские рассказы печатались в журналах «Юный читатель» и «Всходы».
