Многие любят книжки про животных и птиц. Но как непросто передать внешнее сходство, характер, эмоции и динамику движений живого существа!
Известные художники-анималисты Василий Ватагин, Евгений Чарушин, Евгений Рачёв, Юрий Васнецов нашли свой поход в изображении «братьев наших меньших».
К примеру, Ватагин ценил научную достоверность и был предельно точен в изображении повадки, естественной среды обитания животных. Чарушин предпочитал изображать детёнышей, отыскивая забавные ситуации, чтобы передать их трогательность и беззащитность. Безусловно, чтобы зверей нарисовать реалистично, нужно было за ними много вживую наблюдать. Рисунки сопровождали тексты о «зверятах и ребятах», где не было выдумки.
В. Ватагин. Заяц
Другое дело, если рисунки зверей появлялись на страницах сказок или басен. Тогда в животных узнавались черты людей, словно играющих в каком-то детском спектакле. По мимике, позе и жестам легко «прочитывался» характер героев. Волшебную, далёкую от реальности «звериную» вселенную придумал Юрий Васнецов, щедро используя лубочные декорации и орнаменты, сказочно преображая природу.
Е. Чарушин. Котёнок и бабочка
А вот Евгений Рачёв так рисует своих персонажей, что они, хотя и имеют индивидуальные черты соответственно природе, больше походят на людей, и мы сразу узнаем крестьянина-бедняка, богача, простофилю, льстеца. Его метод вызывал неприятие у многих критиков, возражавших против «одевания» животных в человеческую одежду. Более того, он «поместил» их в быт людей, научил держать вёдра, ружья, ухват, выполнять ту работу, которую обыкновенно знали и делали именно люди.
Несмотря на критику, рисунки Рачёва пришлись по душе маленьким читателям, которые хорошо различали положительные и отрицательные образы, не боялись страшных зверей в его изображении. Возможно, некоторые сказки полюбились потому, что понравились рисунки, дополняющие историю. Вот сказка «Рукавичка». В её тексте рукавица выглядит как рукавица. Но художник рисует и фундамент, и крылечко, и трубу, и звонок. Герои не просто заселили найденную рукавичку, они обустроили удобное для себя жильё.
Е. Рачёв. Рукавичка
Художник вводит в рисунки такие детали, которые помогают читателю сразу, ещё до чтения сказки верно оценить героев. Например, в сказке «О козе, семи маленьких козлятах и злом сером волке» мать добра и красива, козлятки доверчивы и наивны, а кровожадный волк в боярском кафтане сыт и доволен.
Сопоставляя рисунки Ю. Васнецова и Е. Рачева, мы видим, что Васнецов интерпретирует сказку как поучительную, таинственную, но почти жизненную историю, и сюжет играет для него главную роль. Напротив, Рачев юмористически обнажает мораль.
Ю. Васнецов. Три медведя
Сравним рисунки художников к русской народной сказке «Маша и медведь» и «Три медведя» Л. Толстого. Заблудившаяся девочка попадает в дремучий лес, она испуганна и растерянна, идёт и горько плачет. У Васнецова медведь велик, страшен, а Маша несмышлёная и легкомысленная. У Рачёва картинки веселее, и Машенька смелая и находчивая хозяюшка, и медведь простодушно-плутоватый.
Ю. Васнецов рисует сказку «Колобок» для самых маленьких, потому им страшно за Колобка и жалко его. Вот первая встреча с зайцем, который пугает безрассудного Колобка, хочет, чтобы он вернулся домой пока не поздно, ведь в лесу живут и волк, и медведь, и лиса. Жалко доверчивого Колобка!
Ю. Васнецов. Колобок
Е. Рачев иначе рисует эту встречу: довольный, улыбающийся заяц с морковкой похож на мужичка, слушает хвастливую песенку Колобка. У него уже есть морковка, зачем ему Колобок! Теперь Колобка не жалко. Он обычный хвастунишка, которого легко обмануть. Разве лисе можно верить?
Легко различить рисунки обоих авторов и к сказке «Кот, лиса и петух». Работу Ю. Васнецова можно узнать по «настроению». Лиса несёт петуха «во тёмные леса», и мы видим таинственный пейзаж, закатное солнце, тёмный лес, крадущуюся лису, она боится, что кот услышит и догонит её. У Рачева лиса улыбается, мечтая, как полакомится петушком, она не догадывается, что хитрость её не удастся. Она «очеловечена» через повадки и костюм.
Е. Рачёв. Три медведя
Ю. Васнецов передаёт в своих рисунках таинственность сказки, чтобы читатель переживал и волновался, он любит рисовать героев на фоне волшебного пейзажа, не выделяет их крупным планом, передает их состояние позой, людей часто делает игрушечными, зверей же рисует «сказочными», ненастоящими.
Е. Рачев одевает сказочных зверей, любит изображать героев крупным планом, чтобы привлечь внимание к ним и к тем чувствам, которые ими владеют в данный момент. Под его кистью сказка становится весёлой и поучительной. Его лисы, волки, медведи, зайцы одеты по-старинному, по-народному в яркие сарафаны, кафтаны, зипуны, лапотки, треухи. Лиса у него то кокетливая девица с длинной косой, то лукавая нарядная молодуха в кокошнике, то хитрая кума, баба базарная, смеющаяся над глупым волком или медведем-тугодумом.
Е. Рачёв. Колобок
Художник Евгений Рачёв делал иллюстрации к «Басням» И.А. Крылова, беспощадно высмеивающим социальное зло и человеческие пороки. В басне «Лебедь, щука и рак» в возу навалены атрибуты царской власти, а тянут его в разные стороны одетые в генеральские мундиры персонажи. В басне «Свинья под дубом вековым» изображён жирный помещик в халате с трубкой, а на дубу вместо желудей — арифметика, букварь, «Полярная звезда». Художник изображает высокомерное зверьё в образах генералов, чиновников, вельмож, знатных дворян, помещиков, противопоставляя им простой народ.
Герои «Басен в прозе» С.В. Михалкова: ослы, зайцы, кошки, кабаны, медведи — живут и одеваются на рисунках Е. Рачёва по-современному. Солидный осёл в зелёной шляпе, синем костюме хвастается, что ему «присвоено учёное звание». Развязный заяц в красной модной рубашке и джинсах, нагло развалившись, выкрикивает: «Лежачего не бьют!» Иллюстрации содержат насмешку, точно передавая социальную и нравственную суть изображаемых явлений.
Евгений Михайлович Рачёв (1906 — 1997) родился в Сибири, детство провёл в деревне, любил наблюдать за живой природой. То заглядится на тетерева, то на белочку, то на рыб в озере. Он хорошо знал, как выглядят звери и птицы, но часто, прочитав сказку, прежде чем браться за кисти и краски, искал, на каких людей похожи животные: на добрых или злых, на умных или глупых, на озорных, весёлых, смешных. Приходилось узнавать про жизнь людей, которые жили в тех местах, где были придуманы русские, украинские, белорусские, болгарские сказки, а также сказки народов Севера.
Неподражаемые звери художника разошлись в книжках огромными тиражами. Не было, пожалуй, ни одной семьи, где не знали книг с его иллюстрациями. Почти 20 лет Рачёв был главным художником издательства «Малыш». Рисунки его показывали на разных выставках, некоторые находятся в музеях. За многие книги художник на конкурсах получал дипломы, медали, был удостоен высоких званий Народного художника России, Заслуженного деятеля искусств РФ, награждён Государственной премией России.
Е. Рачёв. Маша и медведь
Е. Рачёв
Почему я стал художником
Иногда меня спрашивают — почему я стал художником-анималистом, то есть художником, который изображает зверей и птиц? Ведь я городской житель и машины вижу куда чаще, чем каких-либо животных. Трудно сказать, почему рисовать животных мне легче и интереснее, чем что-либо другое. Возможно, причина коренится где-то в далёких детских впечатлениях? Может быть...
Родился я в Сибири, в городе Томске, в 1906 году. Отца потерял рано. Моя мама по профессии зубной врач, что для того времени не совсем обычно. Это сейчас зубные врачи преимущественно женщины, а тогда, женщина-врач была редкость. Решительная и предприимчивая, имея уже двух детей, она выучилась и открыла зубоврачебный кабинет в Омске, выписав туда из Германии зубоврачебное оборудование и немца техника-протезиста. Дела её шли очень успешно.
Моя сестра осталась жить с матерью, а меня отправили к бабушке со стороны матери в село Юдино. Большое сибирское село Юдино (я слышал, что сейчас это почти город) находится в местах, где Барабинские степи встречаются с лесами. Ещё не тайга, но уже и не степь.
Сибирь в те времена, когда я там жил в детстве, была краем нетронутой природы. С обеих концов села Юдино расположены озера, заросшие камышом. В них было полно всякой птицы.
Вечерами в наступавших сумерках в небе над деревней не очень высоко раздавался особый звук— не то свист, не то какое-то шуршание: фни-фини-финн... Это летели утки.
В темноте их почти не видно, лишь слышен шум одновременного движения десятков, а может быть, и сотен крыльев. Летели они большой плотной стаей. Иногда охотники наугад стреляли по этому свистящему звуку, а утром с собаками подбирали упавших птиц.
То за ягодами, то за грибами бегали мы с ребятами в ближние густые берёзовые или осиновые лесочки. В тех местах их называют колками.
А иногда со взрослыми, на телеге, отправлялись на целый день в леса подальше — за груздями. Набирали их возами, потом всем домом солили, на всю зиму хватало.
В степи было много озёр.
Как-то подошёл к такому озерцу. Камыши на берегу чуть колышутся. Вода чистая, прозрачная. До самого дна всё видно. Смотрю — почти у моих ног, в воде, уткнувшись носами в берег, неподвижно замерла стайка небольших щучек. Я на них гляжу, а они на меня.
Каждый день приносил новые впечатления.
Летним вечером можно было подсмотреть в лесу, как устраиваются на ночлег тетерева-косачи. Ветви елей и сосен шевелились под их тяжестью. Не знаю, как теперь, а косачей в те времена в тайге было такое количество, как сейчас ворон в средней полосе.
Осенью, когда поспевала пшеница, а она растёт там великолепно, прилетали ночью с озёр на поля дикие гуси есть пшеницу. И не столько съедали, сколько оставалось после них примятых колосьев. Крестьяне иногда даже устраивали засаду, стреляли, защищая пшеницу от потравы.
Вспоминается всё это как какое-то сказочное царство.
Началась первая мировая война, потом революция, гражданская война. Мы, мальчишки, были увлечены войной. Из всех старых картонных коробок я вырезал солдатиков, мастерил из коробок разные военные корабли, крейсера и устраивал лихие сражения. Дважды убегал на фронт. Но далеко не удалось убежать — ловили и возвращали домой.
Потом, когда немного подрос, уж лет двенадцати, стал ходить на танцы, устраивавшиеся в помещении школы. С большим увлечением танцевал краковяк, падеспань и другие популярные в то время танцы. Но со смертью бабушки кончилась моя деревенская жизнь. Окончилось детство.
Это был 1920 год. Мне, четырнадцатилетнему мальчишке, пришлось через растревоженную, разорённую Россию одному добираться из Сибири в Новороссийск, где в это время жила моя мать вместе с мужем, инженером на железнодорожном строительстве.
Ехал я почти три месяца. На станциях толпы людей осаждали поезда. С мешками, узлами, яростно отталкивая друг друга. Нечего было и мечтать попасть в вагон. Приходилось ехать всяко, иногда и на крыше, если повезёт — на паровозе. А однажды пристроился на площадке товарного вагона, на ступеньках. Ехали, ехали, и под мерный стук колес заснул. Каким-то чудом не свалился, в последний момент успев ухватиться за поручень.
Чего только ни навидался на долгих стоянках, чего только ни насмотрелся... И какие-то горячие митинги, и облавы на базарах, восстания, и оборванные, голодные люди в Поволжье. Да и сам я был таким же — ни денег, ни провизии. Так бы и пропал, да выручил счастливый случай.
На одной из стоянок на соседних путях остановился состав теплушек с демобилизованными солдатами. Кончилась гражданская война.
Видно, кому-нибудь напомнил я сына, оставленного дома. И пожалел меня, мальчишку. Солдаты взяли меня в теплушку, хоть и без меня там было битком набито. А потом на стоянке, когда им выдавали довольствие, они и меня поставили рядом с собой в строй. Наверно, это и спасло меня.
С солдатами я доехал до места, где мне надо было делать пересадку на Новороссийск. Но там ехать стало намного легче: и тепло, и не так голодно. Это уже был юг, Ростов-на-Дону, и началась весна.
Сойдя с поезда в Новороссийске в драном полушубке, валенках, папахе, отправился искать улицу, где жила моя мама. И вдруг за одним из поворотов открылось море.
Сверкающее на солнце, огромное, живое море. Побежал к нему. Потрогал руками. Попробовал на вкус. Оно показалось мне каким-то неправдоподобно прекрасным.
До сих пор очень люблю море, бесконечное движение волн, переменчивость цвета.
Вообще люблю воду. Много лет увлекался рыбной ловлей. Где бы я ни жил, всегда ловил рыбу. Лишь бы было куда закинуть удочку. И в море, и в озеро, и в реку. Правда, просто сидеть с удочкой на берегу казалось скучно. Предпочитал ловить рыбу более активными способами — на спиннинг или нахлыстом. Тот, кто ловит рыбу, меня поймёт.
Море так влекло, что по приезде в Новороссийск поступил в мореходную профтехшколу. Но я не мог в то суровое время только учиться, надо было и зарабатывать себе на хлеб. Да и после всего, что довелось пережить за дорогу из Сибири, я считал себя вполне взрослым и самостоятельным. Я был рослым, крепким парнем и устроился работать разнорабочим в порту, а потом там же весовщиком.
Однако, как только в мореходке началась практика в море, выяснилось, что меня безнадежно укачивает. И никак я не мог привыкнуть. Так что через два года ученья пришлось оставить мореходную школу.
Поступил в паровозный политехникум, а работать в порту продолжал. Да на беду заболел тяжелейшим брюшным тифом. Еле-еле выкарабкался из него. Но за время болезни так ослабел, что о тяжелой физической работе в порту нечего было и думать.
Где-то в это время стал писать стихи. И по-настоящему пристрастился к рисованию. Рисовал чем придётся и на чём придётся.
Видя мое увлечение, отчим подарил мне масляные краски. Первый раз держал я в руках настоящие краски!
Как я им радовался! Тогда, в Новороссийске, окончательно определился мой интерес к рисованию. А в 1924 году поехал в Краснодар поступать в Кубанский художественно-педагогический техникум. В те годы туда, на юг, от голода и разрухи съехалось немало художников из Москвы и Петрограда. Настоящие профессионалы, выпускники Академии художеств. Некоторые из них стали преподавать в краснодарском техникуме.
Приняли меня в техникум. Стал учиться. Преподавание было поставлено очень серьёзно. Работали мы много — часов по восемь в день.
И всё главным образом практические занятия. Утром — по живописи, вечером — по рисунку. Словом, в этом техникуме мы получали самое главное — хорошие профессиональные навыки. Ну, а новыми идеями у нас и без того была полна голова.
В среде учащихся, естественно, отражалась та острая борьба, которая шла между различными группировками художников. Большинство учащихся были почему-то сторонниками «левых», хотя школа была сугубо реалистическая. А может быть, именно и потому «бунтовали». Много и страстно спорили. А главное, у всех было твердое убеждение, что вот сейчас, на глазах — и непременно с нашим участием! — должно родиться совершенно новое, невиданное революционное искусство. Об этом мечтали, к такому искусству стремились.
Многим из тогдашней художественной молодежи казалось, что старые «станковые» формы отжили свой век и на смену им пришло искусство полезных вещей, инженерных конструкций и форм.
«Левацкие» увлечения захватили и меня. Захотелось не просто рисовать и писать с натуры, а как-то «претворять» натуру. Стал увлекаться «фактурными исканиями», вклеивал в свои работы клочки материи, обрывки газет, произвольно обращался с цветом. В результате на четвёртом курсе вошёл даже в конфликт с администрацией.
И несколько студентов техникума, и меня среди них, исключили за «неуважение к жюри ученической выставки». Правда, исключили ненадолго. Вскоре нас восстановили, и в 1928 году я окончил техникум, даже с отличием.
Когда учился в техникуме, как и многим моим товарищам, приходилось подрабатывать, чтобы как-то прокормиться, и кроме того, надо было покупать краски, бумагу, вообще всё необходимое для занятий. Зарабатывали в основном тем, что где-то что-то красили. В это время был нэп, появилось множество магазинов и магазинчиков. Мы укрепляли и перевешивали, а потом и помогали писать вывески. Но при всей нашей бедности, если появлялась хоть малейшая возможность, то старались пойти в театр.
Даже в Москву однажды ездили ради театра и музеев.
Денег было в обрез, мы не могли себе позволить ездить на трамвае. Ходили по Москве пешком, но зато побывали в театре! Так велика была у нас тяга к искусству.
Кончив техникум, сразу же поехал в Киев и поступил на полиграфический факультет Киевского художественного института. В институте преподавание было поставлено на основе так называемого «фортехметода» (формально-технический аналитический метод), согласно которому в рисунке нужно было передавать не то, что видишь в натуре, а «конструкцию формы» в виде пересекающихся линий-осей. Мне показалось всё это довольно скучным. У меня уже были какие-то профессиональные навыки, и я стал иллюстрировать детские книжки.
В то время мне попались на глаза тонкие книжечки, брошюры для детей с рисунками В. Лебедева, Е. Чарушина. Они пленили меня своей красотой. Я понял, что в рисунках небольших книжек тоже может быть настоящее искусство. Так что я считаю, что Лебедев, заочно, своими рисунками, научил меня относиться к иллюстрации в детской книге как к полноценному искусству.
И я вот так как начал, так и работаю в книге для детей. Не задумывал специально. Просто стечение обстоятельств. Работал я в самых разных издательствах.
Сначала на Украине, в Киеве. Потом переехал в Харьков. Тогда Харьков был столицей Украины. Там были основные издательства. Стал больше интересоваться изображением животных. А получилось это скорее под влиянием увиденных книг. В то время появлялось довольного много детских книг с изображением животных, и диких и домашних. А я всё-таки вырос в деревне, видел их близко, и у меня всегда было к ним хорошее, я бы сказал, дружеское отношение. Особенно к лошадям. И поэтому я с удовольствием стал рисовать зверей. Стали выходить книжки с моими рисунками. Выставлялся на выставках как анималист — станковые вещи, не иллюстрации. Это потом мои иллюстрации стали выставляться на выставках у нас и в других странах.
На Украине вышла книжка Иогансена «Хитрые утки» с моими рисунками. Рисунки понравились. И когда автору предложили издать большую книгу в Москве, в детском издательстве, он попросил, чтобы ее иллюстрировал я.
Это было в начале 30-х годов. С тех пор я живу и работаю в Москве.
До войны иллюстрировал самые разные книги, вплоть до фантастики. Но тянуло изображать животных.
Заказали мне рисунки к книге рассказов известного детского писателя В. Бианки. Он пригласил меня к себе в Ленинград поговорить об иллюстрациях к его книге. Я тогда, когда мне приходилось рисовать птиц, часто пользовался зоомузеями: я всех птиц не знал, да и знать всех невозможно. А в музее рисовал с чучела нужной мне птицы. На живой птице и перо блестит, и вся она такая складная. А чучело есть чучело: перья тусклые, движения нет. Невыразительно.
Рассказы Бианки мне нравились — и знание природы есть, и литературно хорошо у него получается. И я понял: чтобы сделать рисунки к ним, работать мне надо совсем по-другому — нужна натура, нужны птицы и звери в их естественной среде. И я стал как можно больше рисовать с натуры.
Ходил в зоопарк. Там рисовал. Ездил в Асканию-Нова, заповедник на юге, рисовал диких животных. Мне нужно было все увидеть своими глазами, подметить характерное в повадках животного, запомнить какие-то важные мелочи, чтобы потом не быть скованным. Так я стал анималистом — художником, который рисует животных, этот большой мир природы. Всё это было до войны.
В 1941 году, когда началась война, я, естественно, пошёл воевать, как и все. Сначала был в ополчении, в пулемётном батальоне, потом попал в редакцию армейской газеты. В общем, четыре года и даже больше у меня из моей работы над детской книгой выпало.
Вернувшись с войны, демобилизовавшись, снова стал работать для Детгиза. Собственно, я был и демобилизован по отзыву Детгиза. Меня отозвали осенью 1945 года, война уже кончилась, и можно было отзывать нужных для работы людей.
Снова принялся за работу, за анималистические книги. Но однажды мне были заказаны иллюстрации к сказкам. Среди них были сказки о животных. И мне очень захотелось делать именно сказки о животных. И не так, как было принято в то время — рисовали просто зверей и птиц. Я видел в народном творчестве — в русских народных лубках, в народных игрушках, в цирке — одетых животных. Получалось очень забавно и похоже на людей. Кроме того, я понял, что народные сказки о животных, да и не только народные, и некоторые литературные, тоже только по сюжету о зверях, а подразумеваются человеческие отношения, человеческие характеры, высмеиваются человеческие недостатки и пороки — жадность, злобность — и, наоборот, всячески подчёркивается доброе начало. И всё это привязывается к животным.
В сказках это совсем не те звери, которые живут в лесу. Звери в сказке изображают людей и в этом смысле напоминают басни. Чтобы это выразить, зверей в сказках я одел в костюмы. Это были сказки народные, русские народные, и я одевал их в костюмы русские. Костюм, оказывается, придавал изображенному животному сразу некую социальную окраску.
В издательстве отнеслись к этому неоднозначно. Очень неоднозначно. У меня даже был такой период, когда мне не давали месяцев восемь работу. Я перед этим сделал одетых зверей, и у руководства издательства возник вопрос: можно ли? Потому что как только наденешь, ну, не знаю, скажем, на зайца кепку, он становится похож на человека. Если его ещё дальше одеть в рубаху, сапоги, то приобретает крестьянский облик. Собственно, заяц остается зайцем, и в то же время он как бы изображает человека. И вот эта черта — антропоморфность — меня больше всего и привлекала. И я почти перестал изображать мпросто животных.
Мне продолжали заказывать обычные анималистические книжки, но мне это было уже неинтересно. Не потому, что это очень легко. Животных трудно рисовать всегда.
Ведь его не попросишь: «Посиди, я тебя нарисую». Очень трудно нарисовать животное в его естественном движении.
Мне хотелось рисовать сказочное существо — вроде бы и зверушка и в то же время несёт в себе черты человеческого характера, оценку человеческих взаимоотношений. Меня это больше всего влекло.
Особенно много и охотно работал я над русскими народными сказками о животных. Сколько в них фантазии, наблюдательности, какого-то особого душевного склада! Прекрасны русские сказки! И я рад, что, благодаря и моим усилиям, они приходят к миллионам маленьких читателей и у нас и в других странах.
Вообще, должно нравиться то, над чем работаешь.
Ещё когда я жил на Украине, то любовался красотой и декоративностью росписей в хатах, яркими вышивками, керамикой. И потом с удовольствием делал иллюстрации к украинской сказке «Рукавичка», к книге украинских сказок «Колосок», вышедшей в издательстве «Малыш».
Будучи главным художником этого издательства (а я там проработал почти 20 лет), я постарался сразу же ввести практику творческих заявок художников. Художники выбирали, что именно они хотели бы проиллюстрировать.
Книги стали получаться очень удачными. Художники сохранили отношение к иллюстрации как к полноценному изобразительному искусству, а выбранный ими текст, как правило, был хорошим. Эти книги сразу подняли престиж издательства.
В этих творческих условиях издательства «Малыш» мне удалось сделать несколько книг сказок о животных.
Среди них сказки народов Севера, которые мне давно хотелось рисовать. У народов Севера особое отношение к животному миру, к природе, близкое к моему пониманию.
Более шестидесяти лет отдал я книге для детей. И я об этом не жалею — очень интересная работа.
Литература
- Быченкова Л. Ода серому зайцу: [анималистика — жанр русского искусства]/ Детская литература. — 1989. — № 12.
- Жуков Н.Н. Творящий радость: Е.М.Рачеву — 60 лет/ Детская литература. —1966. — № 2.
- Рачёв Е.М. Почему я стал художником / Детская литература. —1991. — № 2.
- Степанова Л.С. Мастер весёлой сатирической кисти / Детская литература. — 1974. — № 3.