Сколько себя помню, мои бабушка и дедушка, сельские жители, всё время работали.
Даже когда стали совсем старенькими и вышли на пенсию, они всегда что-нибудь делали. Например, прабабушка лущила горох или фасоль, караулила гусей, вязала носочки. Обе мои бабушки Маруся и Маня (обе Марии, но, чтобы не путать, звали их немного по-разному) держали хозяйство, работали в колхозе и заботились о городских внуках, которых привозили на каникулы взрослые дети. И воду из колодца носили, и печку топили, и кухарили, и обстирывали семейство.
А единственного дедушку по материнской линии (дед по отцу умер, когда я родилась), которого я хорошо помню, все односельчане величали по имени-отчеству — Сергей Яковлевич — и по-настоящему уважали: он возил почту и знал всех в округе. Был весельчак и шутник, в любой компании вмиг становился своим. Дедушка во время войны стал инвалидом: после ранения у него одна нога была короче другой на несколько сантиметров и не сгибалась. Он мог не работать. Но построил дом в деревне, держал корову, телят, птицу. И сено скирдовал, если в колхозе просили помочь. И дома сеновал был набит до отказа, ведь сам каждый кусточек в ближайшем леску окашивал, подсохшую траву сам на плечах перетаскивал в вязанках.
И руки, что у моих бабушек, что у моего дедушки, были натруженные, узловатые, морщинистые, загорелые. Это были руки больших тружеников.
Перед вами теперь рассказ Н. Никонова «Бабушка». Читаю его и вспоминаю своих дорогих родных, кого уже на свете нет. А память о них жива!
Н. Никонов
Бабушка
Вон какие руки у бабушки! Я никогда не видал таких рук у женщин. Широкие, с загрубелыми, в чёрных трещинах пальцами, они похожи на древесные корни. Пальцы не гнутся в суставах и ничего «не слышат», как говорит она. Иногда бабушка берёт раскалённый уголь, выпавший из печи, кастрюлю или чугун с кипятком. Наверное, нет такой работы, которую не сделают её руки по-своему умело, пусть не совсем красиво.
По-мужицки, через плечо, она колет берёзовые плахи, носит коромысло с тяжеленными бадьями, орудует лопатой в огороде, стирает и моет, гладит и стряпает, вяжет и штопает. На бабушке держится весь дом. Утром она ставит самовар, готовит завтрак. Днём прибирает в комнатах, варит обед, а вечером снова стряпает, моет посуду, вяжет что-то.
Я видел, что иногда и мать могла бы приготовить ужин или обед в воскресенье. Однажды я сказал об этом бабушке.
Она раскатывала тесто на пироги. Выслушала мои суждения, усмехнулась, провела мучной рукой по щеке, убирая под платок волосы, и сказала:
— Она работает. Устаёт. Ей вздохнуть надо.
— А тебе не надо? Ты больше работаешь.
— Ну, моя работа невидная. Я деньги не в дом, а из дому несу.
Ночью, лежа в постели, я раздумывал: «Как же бабушка не работает? Вот мы спим уже, а она всё ещё чем-то брякает на кухне, шаркает по прихожей. Неужели бабушке не надоело каждый день подыматься чуть свет, делать зимой и летом одну и ту же работу?»
Мать иногда ругает бабушку, сердится, если она пересолит суп или разобьёт тарелку... Помню, раз бабушка заболела к весне. И полдня я бегал голодный. Суп мы ели невкусный. Картошка почему-то вся пригорела. А мать ворчала вечерами, закончив мыть посуду, что это не жизнь, а каторга.
А что, если бабушка помрёт? Померла же недавно бабушка Зыкова, села у крыльца — и всё... Я очень боялся такой беды.
Иногда к ненастью, к худой погоде бабушка садилась в кухне на лавку под окно и, покачиваясь, пела жалобную проголосную песню.
И плакала, вытирала сырые глаза углом белого в мелкий горошек платка.
— Ты почему плачешь?
— Так, милый... От жизни плачу,— всегда одинаково отвечала она.
Как можно плакать от жизни? Молено от обиды, иногда от боли, от тоски, говорят, и от радости можно... А от жизни? Наверное, только большие плачут от жизни. Моя-то жизнь хорошая. Хорошо пахнет утро на крыльце. Хорошо светит солнышко. Хорошо идёт снег. И в дождь, и в грозу, и когда пасмурно, и когда вечереет, и когда звезды заглядывают в мою кровать — всегда хорошо.
Все бабушки рассказывают сказки, и моя тоже рассказывала. Случалось это редко, если у бабушки не было работы, или я чем-то особенно отличился, или когда болел. Бабушка сажала меня к себе на постель, кутала толстой пуховой шалью, гасила свет, неспешным напевным голосом говорила:
— Вот, значит... В некотором царстве, в некотором государстве, за тридевять земель да за три моря, на самом краю земли жили-были старик со старухой...
Я слушал, закрывал глаза, и тотчас представлялся мне край земли. Избёнка стоит на том краю-обрыве. Чёрная бедная избёнка, вот как у нищенки Федосьи в конце нашей слободки. Синее небо в пустоте за краем земли. Необыкновенные белые звёзды.
Открываю глаза. Темнота мягко стоит кругом, синеет в окне. И лицо бабушки, морщеное, с тенями на щеках, исполнено вещей мудрости.
Я не очень-то верил в существование чертей, леших, ведьм, домовых.
Зато бабушка на своем веку немало наслышалась про всякую нечисть.
— То вот ещё многие старики и отец мой видали, как лешачиха рубахи полощет. Вылезет на лавы ночью месячной и хлопает хвостом, сама чёрная, страшная, глаза коровьи, а блестят.
Она говорит так убеждённо, просто, и я не знаю, кому верить — ей или отцу, который на вопрос, есть ли взаправду домовые и черти, сказал:
— Никого нет и не бывает. Всё это сказки, и ты никогда не бойся. Станет тебе ночью страшно где-нибудь, а ты одумайся, представь это место днём, при солнышке,— и пройдёт страх.
Я понимаю, что правду говорит отец. Но что ж за сказка, если ни тебе русалок, ни лешего, ни бабы-яги?
Лечила меня тоже бабушка. Поила малиной, липовым цветом.
В конце зимы я заболел. Всё тело в один день покрылось мелкой коричневой сыпью, стало вдруг горячим и непослушным.
Тяжёлый жар притягивал голову к подушке. Временами я плыл в густой горячей воде. Я то окунаюсь в неё с головой, иду ко дну среди красных кошмаров, то выплываю, чувствую мокрый холод на голове, слышу голоса матери и бабушки.
Очнулся я утром. Уже светило солнце сквозь морозные стёкла. Возле топящейся растворенной голландки сидел кот, лизал лапу, тёр ею за ухом. А у кровати была бабушка.
— Папа на работе?..— не знаю зачем, спросил я.
— Слава тебе, господи, слава тебе,— зашептала радостно бабушка, а лицо её вдруг сморщилось, затаяло слезами. Они капали на кофту.
— Ты почему?..
— Заговорил, милый, оклемался...
— Дай попить... Я спал, что ли?
— Спал, милый, спал. Жар у тебя был сильный.
Потом я узнал, что пролежал в бреду четыре дня. И четверо суток бабушка не спала, не отходила от моей кровати.
Пошёл март месяц. За окном уже капало. Ночью метался мартовский ветер. Плыли куда-то яркие звёзды. На чердаке орали коты. Я почти не спал по ночам. Лежал и чувствовал, что во мне что-то ссыхается, съёживается. Я словно прирос к кровати. У меня отросли косицами волосы. Вечерами мать и отец прятали от меня испуганно-тревожные взгляды.
Я плакал, отворотясь к стене. Как хотелось вон из душной, пропахшей лекарствами комнаты... Какими счастливыми считал тех, кто ходит сам!
Я рассказал бабушке об этом. Она тотчас поднялась, ушла. Её долго не было. Но вот она воротилась, неловко неся целый ворох сухой лебеды и полыни-чернобыльника.
Василий Комардин. В гостях у бабушки, 1997 г.
— Зачем ты? Зачем?..— удивлённо спрашивал я.
— А вот погоди-ка... Погоди-ка... — говорила она и всё улаживала странный букет. И вдруг я почувствовал: в комнате ясно запахло весной, запахло талым снегом и мартовским ветром. Я приподнялся в подушках и всё дышал, тянул этот приятный, забытый запах воли. Хотелось плакать... И всё-таки стало веселее, стало лучше.
Ночью я спокойно заснул. А утром вдруг почувствовал, что ноги словно бы оживали, понял, что стану поправляться. Я и до сих пор очень уважаю лебеду и полынь.
Литература
Никонов Н. Бабушка // Пионер. — 1965. — № 2.
Коротко об авторе
Николай Григорьевич Никонов (1930-2003) — уральский писатель. Окончил историко-филологический факультет Свердловского педагогического института, работал учителем. Автор детских сказок, рассказов и повестей. Историк по образованию, литератор по профессии, биолог по призванию.