Top.Mail.Ru
Читаем стихи Бориса Слуцкого
Круг чтения

Поэты, мальчишками ушедшие на войну и вернувшиеся живыми, говорили о ней честно, каждый по-своему. Своя война у Константина Симонова, своя — у Александра Твардовского. И у Слуцкого тоже.

Борис Абрамович Слуцкий (1919—1986) не стеснялся писать о самых неэстетичных вещах, прозу быта доносил до вершин истинной поэзии. Война была его школой: ему ведь было двадцать два года, когда она началась. Но, когда он вернулся домой с орденами и ранениями, в каждом его слове звучала память о военных годах: бои, гибель товарищей, победа…

В записках о войне Борис Абрамович вспоминал один факт, из которого потом родилось стихотворение. Вот как он сам об этом рассказывал.

Когда убивали солдата, писарь посылал его семье похоронку — документ, где было правдиво сказано: «Пал смертью храбрых в борьбе за свободу и независимость нашей Родины».

Умирая, солдат знал: по похоронке семье выдадут пенсию. А товарищи погибшего и его командиры ставили на могилке памятник. Обычно это была фанерная пирамидка с жестяной пятиконечной звёздочкой.

Умирая, солдат знал: поставят ему монумент, пирамидку со звездой и надписью.

Война была долгая и битвы в ней — жестокие. До сих пор на лесных полянах, и на холмиках, и на высоких горах стоят пирамидки с жестяными звёздочками. Это солдатские памятники не только погибшим, но и живым.

В Белграде на городском кладбище, где похоронено более восьмисот солдат и офицеров, погибших в бою за город, на каждой могиле — камень с фамилией, именем, отчеством, воинским званием.

Поэт увидел два трогательных памятника, два особых камня: на одном написано «Сидоровна», на другом — «Танкист Мишка».

Кто схоронен под ними? Сидоровна, наверно, была немолодая женщина, иначе белградцы запомнили бы её не по отчеству, а по имени. Была она, наверно, пекарихой в дивизионном хлебозаводе, а может быть, прачкой или санитаркой. А в Белграде, в октябре 1944 года, догнала её пуля или настиг осколок, да ещё не у себя в части, а где-нибудь в переулке, где местные женщины знали её как Сидоровну.

А танкист Мишка? Город освобождал целый механизированный корпус, и танкистов там было много. Однако Мишка был, наверно, очень молод, если представлялся уменьшительным именем.

Послали его танк помогать какому-нибудь партизанскому взводу — и сгорел танк, а с ним и Мишка, и похоронили его не свои, а партизаны, которых он прикрыл сначала своей броней, а потом своей жизнью. Свои бы обязательно написали и фамилию, и войсковое звание.

Вот какую историю вспоминал поэт, когда глядел на солдатские памятники.

 

Памятник

 

Дивизия лезла на гребень горы

По мёрзлому,

        мёртвому,

                мокрому камню,

Но вышло,

        что та высота высока мне.

И пал я тогда. И затих до поры.

Солдаты сыскали мой прах по весне,

Сказали, что снова я Родине нужен,

Что славное дело,

           почётная служба,

Большая задача поручена мне.

— Да я уже с пылью подножной смешался!

Да я уж травой придорожной пророс!

— Вставай, поднимайся!

           Я встал и поднялся.

И скульптор размеры на камень нанёс.

Гримасу лица, искажённого криком,

Расправил, разгладил резцом ножевым.

Я умер простым, а поднялся великим.

И стал я гранитным,

             а был я живым.

Расту из хребта,

           как вершина хребта.

И выше вершин

           над землёй вырастаю,

И ниже меня остаётся крутая,

Не взятая мною в бою высота.

Здесь скалы

           от имени камня стоят.

Здесь сокол

           от имени неба летает.

Но выше поставлен пехотный солдат,

Который Советский Союз представляет.

От имени Родины здесь я стою

И кутаю тучей ушанку свою!

Отсюда мне ясные дали видны —

Просторы

            освобождённой страны,

Где графские земли

            вручал батракам я,

Где тюрьмы раскрыл,

            где голодных

                         кормил.

Где в скалах не сыщется

                 малого камня,

Которого б кровью своей не кропил.

Стою над землёй

                    как пример и маяк.

И в этом

          посмертная

                      служба

                           моя.

 

Первое стихотворение поэт напечатал до войны, а на фронте слова сами складывались в поэтические строки.

Появление в печати стихов Слуцкого было одним из первых символов оттепели. Он стал признанным лидером, на него равнялись молодые поэты.

Читателей со стихами Бориса Слуцкого познакомила «Литературная газета» в 1956 году, напечатав о нём статью Ильи Эренбурга. Детям повезло больше, они прочли в журнале «Пионер» стихотворение о военном транспорте, потопленном миной. Не бывавший на море поэт написал о том, что сам не видел, а слышал от друга. Немцы затопили грузовой корабль в Атлантическом океане, люди спаслись в шлюпках, но груз погиб. А это были лошади. Оказавшись в океане, они не могли быть спасены и погибли.

 

Лошади в океане

 

Лошади умеют плавать.

Но — не хорошо. Недалеко.

 

«Глория» — по-русски значит «Слава».—

Это вам запомнится легко.

 

Шёл корабль, своим названьем гордый.

Океан старался превозмочь.

 

В трюме, добрыми мотая мордами,

Тыща лошадей топталась день и ночь.

 

Тыща лошадей! Подков четыре тыщи!

Счастья всё ж они не принесли.

 

Мина кораблю пробила днище

Далеко-далёко от земли.

 

Люди сели в лодки, в шлюпки влезли.

Лошади поплыли просто так.

 

Как же быть и что же делать, если

Нету мест на лодках и плотах?

 

Плыл по океану рыжий остров.

В море, в синем, остров плыл гнедой.

 

И сперва казалось — плавать просто.

Океан казался им рекой.

 

Но не видно у реки той края.

На исходе лошадиных сил

 

Вдруг заржали кони, возражая

Тем, кто в океане их топил.

 

Кони шли на дно и ржали, ржали.

Все на дно покуда не пошли.

 

Вот и всё. А всё-таки мне жаль их,

Рыжих, не увидевших земли.

 

Одно из стихотворений Слуцкого написано о первом ранении. Герой испытывает боль физическую и душевную, ведь наша армия отступает.

Но среди горькой тревоги — насмешка над самим собой.

Буду пить в лазарете настойку,

Буду сводку читать, буду есть

Суп-бульон, с петрушкой для запаха...

В самом серьёзном месте поэт неожиданно шутит. Но особенно веско звучит после «супа-бульона» его решение:

— Я ещё доползу до запада.

И читателю ясно, что глубоко трагическое может неожиданно сталкиваться со смешным. А смех может быть и весёлым, и саркастическим, и грустным.

В стихотворении о музыкальной школе автор признавался, что тысячу бранных прозвищ и имён он выслушал: «Ты глуп, неблагодарен. Тебе на ухо наступил медведь. Поёшь? Тебе в чащобе бы реветь». Его отчисляли до прихода мамы, но приходила и вмешивалась мать:

Она меня за шиворот хватала

И в школу шла, размахивая мной.

И объясняла нашему кварталу:

Да, он ленивый, да, он озорной,

Но он способный…

Как по-доброму, нежно, хоть и с улыбкой говорит Слуцкий о матери! Кажется, что у него есть тайная вера в собственное призвание, о котором никто тогда не догадывался.

Я не давался музыке. Я знал,

Что музыка моя — совсем другая.

А рядом, мне совсем не помогая,

Скрипели скрипки и хирел хорал.

Музыка поэзии ждала своего часа, чтобы взять в плен Бориса Слуцкого. Она стала делом всей его жизни. Вот почему можно на любой странице открыть книгу стихов поэта и читать, вслушиваясь в строгую правду строк…

 

Литература

  1. Борис Слуцкий: воспоминания современников. - СПб.: Издательство «Журнал ″Нева”», 2006.
  2. Слуцкий Б. // Пионер. - 1969. - № 11.
  3. Слуцкий Б. // Костёр. - 1969. - № 11.
  4. Слуцкий Б.А. Времена моих ровесников: Стихотворения. - М.: Детская литература, 1977.

{jcomments on}