Придворный художник и мастер парадных портретов, испанец Франсиско Гойя в своих картинах пережил век XVIII и шагнул за его пределы.
Он стал для XX века фигурой узнаваемой, знаковой, противоречивой, а его творчество рассматривалось сквозь призму разных художественных течений, постоянно переосмысливалось. Кто-то восхищался способностью живописца передавать иррациональное, другие ценили социальную сатиру, третьи черпали вдохновение в его картинах, многие из которых оказались созвучны нашему времени.
Интересна личность художника, его умение находить баланс между бунтарством и покорностью. Некоторые факты его биографии представляют собой белые пятна: не сохранилось подлинных свидетельств, нет доверия к легендам и версиям.
Известно, что Гойя родился (1746-1828) в Фуэндетодосе и был крещен в местной церкви. Несмотря на своё скромное происхождение, долгое обучение в мастерских, кропотливую работу над картонами для гобеленов, он смог добиться общественного признания и обрести собственный голос.
Гойя был женат на Хосефе Байо, сестре своего учителя Франсиско Байеу. У них было несколько детей, но выжил только сын Хавьер. Существует множество слухов и предположений о его романах, особенно с герцогиней Альбой. Гойя написал несколько её знаменитых портретов, однако прямых доказательств их близких отношений не нашлось. Всё основано на догадках, на интерпретациях картин «Маха обнаженная» и «Маха одетая».
Гойя служил придворным художником при испанском дворе, но также работал во время французской оккупации Испании Наполеоном. Его произведения, такие как «Расстрел 3 мая 1808 года», показывают ужасы войны и отвращение к насилию. И всё-таки политические убеждения Гойи остаются предметом дискуссий: был ли он искренним сторонником Просвещения и либеральных идей или же приспосабливался к меняющимся политическим режимам, чтобы сохранить своё положение? Его способность работать как при старом режиме, так и при французской оккупации, а затем и при восстановленной монархии, заставляет сомневаться в его твёрдых политических убеждениях. Возможно, он был больше художником, чем политиком, и его главной целью было запечатлеть реальность, какой бы она ни была.
В 1793 году Гойя перенес тяжёлую болезнь, которая оставила его полностью глухим. Точная природа этой болезни до сих пор является предметом споров. Было предложено множество диагнозов: сифилис, отравление свинцом из-за красок, инсульт, вирусный энцефалит и даже болезнь Меньера. Поскольку медицинские записи того времени были скудными, а симптомы могли быть интерпретированы по-разному, мы вряд ли узнаем, что именно вызвало его глухоту.
После своего отъезда в Бордо Гойя создал серию мрачных и тревожных фресок на стенах своего дома, известного как «Вилла глухого». Эти работы, перенесённые на холст уже после его смерти, известны как «Чёрные картины» и включают такие произведения, как «Сатурн, пожирающий своего сына», «Шабаш ведьм».
«Чёрные картины» остаются одной из самых больших загадок в творчестве Гойи. Были ли они выражением его личных страхов, разочарований и отчаяния, вызванных старостью, глухотой и политической нестабильностью в Испании? Или же они представляли собой размышления о человеческой природе, зле и иррациональности? Отсутствие каких-либо пояснений самого художника, а также тот факт, что эти работы были созданы для частного пользования и не предназначались для публики, делают их интерпретацию субъективной. Каждая эпоха и каждый зритель находит в них что-то своё.
«Герцогиня Альба в белом», Франсиско Гойя, 1795 г.
Биография Гойи «соткана» из подтверждённых фактов и правдоподобных слухов. Именно эта многослойность и недосказанность делает его фигуру столь притягательной для изучения.
Предлагаем познакомиться с разными интерпретациями жизни и творчества художника.
Владимир Герасимов в биографической зарисовке опирается на подлинные факты из жизни Франсиско Гойи и создаёт эмоциональный портрет художника, обращаясь к историческому контексту Испании конца XVIII — начала XIX веков. Автор размышляет о детстве художника и его зрелости, описывая работу над офортами, исследует, как из «озорного мальчишки» вырастает художник и становится совестью нации.
В своих воспоминаниях поэт Андрей Вознесенский рассказывает о жизни в эвакуации на Урале во время Великой Отечественной войны. Тяжёлые условия, разлука с отцом, находившимся в блокадном Ленинграде, и материнские слёзы создавали атмосферу постоянной тревоги. В это непростое время неожиданно возвращается отец и приносит книгу с загадочным названием «Гойя».
Имя испанского художника и его офорты, изображавшие сцены насилия и смерти, слились в сознании мальчика с грохотом зениток, воем волков и скорбными возгласами людей, потерявших близких. «Гойя» превратилось в некое звуковое воплощение войны, боли и страдания. Спустя годы, уже будучи архитектором и художником, Вознесенский осознал, что это детское потрясение легло в основу его первого значимого стихотворения. Он описывает процесс его создания как стремление передать звучание тревожных колоколов, музыку горя, подбирая слова не столько по смыслу, сколько по их звуковой и ритмической силе.
Екатерина Алленова в кратком очерке о жизни и творчестве испанского художника сочетает биографические факты с анализом самых известных его произведений. Она восхищается невероятной продуктивностью и разнообразием его творчества – от росписи церквей и дворцов до портретов, рисунков и гравюр. Она описывает его работу над портретами королевской семьи и аристократии, при этом подмечает его неприятие «пышной жизни» двора.
Потеря слуха, по мнению Алленовой, усилила замкнутость Гойи и повлияла на гравюры, посвященные бедствиям войны и «странным снам». Внешнее признание и успех Гойи при дворе противопоставлены его внутреннему миру, «грубоватому, суровому, замкнутому» характеру. Это помогает понять, почему художник, будучи любимцем короля, не испытывал симпатии к придворной жизни и искал другие формы самовыражения.
Читая очерк Т. Седовой, глубоко погружаешься в жизнь и творчество Франсиско Гойи. Автор рисует образ художника, чьё искусство стало не только отражением эпохи, но и мощным призывом к ответственности. Легенды, окружающие его имя, рисуют портрет смелого, гордого и независимого испанца, чья жизнь была полна страстей. Однако автор не ограничивается мифами, а показывает его стойкость перед лицом жизненных невзгод и неустанный труд, результатом которого стали сотни произведений.
Переломный момент в жизни и творчестве Гойи – тяжёлая болезнь и внезапная глухота. Это событие, как отмечает автор, обострило его восприятие чужих страданий. Отныне искусство Гойи приобрело новый, более глубокий смысл. Его знаменитая серия гравюр «Капричос» выражала мощный протест против религиозного фанатизма, инквизиции и порочных нравов испанского общества.
В. Герасимов
Франсиско Хосе де Гойа и Луспентес
АДСКАЯ ТОЛПА
В один из последних дней восемнадцатого века в городе Мадриде два монаха словно невзначай забрели в лавку всяких древностей, где пахло пылью и старыми книгами. Любезный хозяин всплеснул руками и расцвёл. Но гости в чёрно-белых доминиканских рясах, казалось, не спешили выкладывать денежки.
— Не желают ли святые отцы взглянуть на редкие античные монеты?
Нет, они не желают. Нет, языческие амулеты из Америки им тоже не нужны. И даже щепочку от креста господня они не купят в этот раз. Даже в золотой оправе. Даже по сходной цене.
— Говорят, у вас продаются новые гравюры королевского художника Франсиско Гойи, — негромко произносит монах постарше. — Любопытно. Покажите их.
Из-под прилавка появляется пухлая сафьяновая папка с надписью «Капричос» (по-испански это означает капризы, выдумки). Монахи садятся к свету, склонив над альбомом бледные бритые макушки. До хозяина долетают тихие слова, отдающие дымом костра и плесенью тюрьмы: «богохульство... оскорбление величества... зловредные семена вольнодумия...»
Хозяина прошибает холодный пот — нетрудно сообразить, что эти двое — из святой инквизиции.
У монахов намётанный и недобрый глаз.
— Узнаёшь? — цедит сквозь зубы монах постарше, тыча пальцем в томного зубастого уродца с кривой шеей. Второй согласно кивает. Как не узнать Санчеса, любимого доносчика инквизиции!
— Ах, дон Франсиско, вы губите себя,— бормочут монахи. — Ах, какая неосторожность — срисовать самую злую ведьму с её величества королевы. Палач пересчитает вам ребра, вот увидите!
— И не прикидывайтесь хорошим испанцем, Гойя. На последних листах вы собрали ночную погань, в которую верит всякий порядочный человек, не испорченный просвещением. Ведьмы на помеле. Домовые в погребе. Людоеды, присевшие перекусить под звёздным небом.
Но у вас, дон Франсиско, кажется, свой взгляд на дьявольские силы? Иначе, как понять последнюю гравюру в папке — она называется «Пробил час»? Та же нечисть, что на других картинках, те же гримасы и обезьяньи носы. Только на плечах у привидений монашеские рясы, точь-в-точь, как у нас, ваших строгих критиков и судей. Так кого же, всё-таки, вы изобразили, Гойя?
«Когда наступит день, они разлетятся в разные стороны» — написано над этой гравюрой. В другом месте сказано ещё яснее: «Эту адскую толпу можно рассеять меткими выстрелами». Как ни крути, в наше время, на пороге девятнадцатого века, это называется р-е-в-о-л-ю-ц-и-е-й. Видите, Гойя, как далеко вы зашли?
— Конченый человек,— произносит вслух монах постарше, — он сам продиктовал нам приговор.
Они справляются о цене и, не торгуясь, отсчитывают монеты.
Под звон рождественских колоколов инквизиторы бережно уносят драгоценные улики.
СТАРЫЕ СЧЁТЫ
Гойе было за пятьдесят, когда «Капричос» поступили в продажу. Но монахов он любил дразнить и раньше, будучи мальчишкой. Город Сарагоса, где прошло его озорное детство, славился пышными крестными ходами по любому случаю. Процессии брели по древнему городу, распевая молитвы. Статуи святых из раскрашенного дерева качались над толпой. Иногда на какой-нибудь узкой улочке два шествия натыкались друг на друга. Невнятные латинские молитвы сменялись отчетливой испанской бранью.
Весёлое чутье гнало мальчишек туда, где вспыхивал скандал. Франсиско и его приятели раздували перебранку. Они путались под ногами у монахов, потешаясь и дурачась.
Деревянные святые изумлённо качались из стороны в сторону. Потом их прислоняли к стене. Все тут же забывали о них. Святые отцы сопели, засучивали рукава и принимались лупить друг друга.
Кто-то донёс инквизиторам, что Франсиско Гойя (год рождения 1746, сын деревенского ремесленника, учится на живописца) и есть главный зачинщик этих потасовок, оскорбительных для христианской веры.
Гойя бежал из Сарагосы, не захватив даже кистей и красок. Крепкими молодыми ногами он исходил всю страну. На дорогах Испании он обгонял слепых и прокажённых. Мимо пролетали кареты грандов — родовитых испанских дворян. В пыльном облаке сверкали драгоценности и белели старинные кружева.
Ход истории не ощущался в Испании. Словно кто-то ещё в пятнадцатом веке пересыпал нафталином и замкнул от света целую страну.
В Мадриде по примеру других столиц завели было уличное освещение. Но даже тусклый свет масляных фонарей был невыносим для церковников. Они швырнули горсть мелочи толпе голодных нищих, и в одну из ночей все мадридские фонари были побиты и опрокинуты.
Во всей стране не было ни одного знающего врача. Людей, читавших книги, называли чудаками и вольнодумцами. Зато монахов было больше, чем солдат...
Из юного бродяги, колесившего по дорогам, вырос лучший художник Испании. Гойя зарабатывал хорошие деньги своими портретами. Но обида за родную страну не переставала мучить его.
МЕДНЫЕ ДОСКИ И СТАЛЬНАЯ ИГЛА
В квартале, где жила беднота, Гойя снял комнату под самой крышей. Рабочие втащили наверх печатный станок и железную печку. У окна Гойя поставил стол и прибил полку наподобие книжной.
На другой день полка прогнулась от тяжести медных кованых досок. В печке жарко затлели угли. В глиняном горшке забулькало тёмное варево из смолы и воска. По всему было видно, что дон Франсиско решил заняться рисованием офортов.
Красивое слово «офорт» по-французски означает всего-навсего «азотная кислота». Та самая крепчайшая и злая кислота, к которой лучше не подходить несведущему человеку.
На первый взгляд офорт напоминает рисунок пером и тушью. При чем же тут, спрашивается, кислота? Ах, если бы она была ни при чём, — вздохнет любой художник. Только никак без неё не обойтись, просто беда!
Дело в том, что офорт поначалу рисуется на медной доске, покрытой особым лаком — вроде того, что варился в мастерской у Гойи. Рисуется, конечно, не пером и тушью. Для этого нужен карандаш со стальным стержнем вместо грифеля. У художников такой инструмент называется просто иглой.
Понятно, что лаку из смолы и воска не устоять против стали. Получается рисунок, похожий на негатив, — чистая медь светится на тёмном фоне.
И вот тут-то появляется азотная кислота. Художник окунает в нeё медную доску вместе с лаком и ждёт, пока линии, проведенные иглой, не станут узенькими канавками. Кислота не тронет лака, но разъедает медь. Ядовитый пар окутывает мастерскую.
Потом лак смывают, а пластинку покрывают краской. Краска соберется только в вытравленных местах. После этого остается положить сверху лист бумаги и на печатном станке сделать оттиск. Он и будет готовым офортом. С одной доски их можно напечатать сколько угодно.
А чем больше оттисков, тем больше людей, с которыми художник может поделиться своими мыслями. Именно за это любят художники технику офорта. И как раз ради этого Гойя пачкал руки липким лаком, задыхался от едкого пара и крутил тяжёлое колесо станка.
В офорте под названием «Ленивцы» он изобразил бедняка с ослиными ушами и повязкой на глазах. Обманутый простолюдин кормил с ложки холёных уродов, ненасытных, как кукушкины птенцы.
Выпуская в свет «Капричос» Гойя звал свой народ сбросить повязку и обрести человеческий слух, отличающий правду от обмана. Его альбом был горькой повестью об испанских несчастьях. И эта повесть была написана на всеобщем и ясном языке — на языке искусства.
Инквизиторы, которым привольно жилось среди людей с ослиными ушами, решили погубить смелого художника. В его воображении с жуткой ясностью замаячила чёрная тюремная решётка.
Однако Гойя оказался великим хитрецом. Он подарил «Капричос» королю Карлосу, который, к счастью, не блистал особенным умом. При этом он выдал свои офорты за собрание шуточек, до которых король был большим охотником. И должно быть, тучный Карлос в недоумении перебирал гравюры, а Гойя для отвода глаз говорил туманные речи о «нашем просвещённом веке» и подсказывал его величеству, в каких местах следует посмеяться.
Так оно было или по-другому, но только инквизиторы прикусили языки. Что же делать, если сам король переварил эти листки, не заметив привкуса безбожия и бунта. После этой истории Гойя увидел, что заниматься искусством в Испании — дело опасное. Но угрозы инквизиции не отбили у него интереса к возможностям офорта. Через несколько лет он изобразил ещё горшие беды, которые обрушились на испанский народ.
ЛЮДИ ИЛИ МУНДИРЫ?
Наши близкие потомки будут жить в разоруженном мире, незнающем, что такое угроза войны. И может быть, учитель истории, рассказывая о войнах, потрясавших когда-то землю, поведёт школьников будущего в музей, где хранятся старые картины, написанные в память о сражениях и походах.
Любознательные школьники увидят ровные оловянные батальоны, которые не спеша, в отутюженных мундирах, шагают на штурм какого-нибудь редута, а может и бастиона. Неприятельские пушечки постреливают белым дымом. Полкартины, а то и больше, занимает король или генерал на лихом коне. Поза у всадника большей частью неудобная, но героическая.
Наглядевшись старых картин, наши потомки изумятся — стоило ли объявлять войну вне закона, если с виду она была такой славной и очаровательной.
Впрочем, этого не случится. Люди давно разучились верить плохим художникам, чья кисть холодна и раболепна.
Так пусть же экскурсия будущего минует огромные полотна и направит путь к офортам всё того же Франсиско Гойи. К маленьким картинкам, где художник изобразил войну с полным и потрясающим сходством...
ДОРОГА В САРАГОСУ
Майским утром 1808 года жители Мадрида услышали французские военные марши под своими окнами. Из расклеенных на стенах манифестов испанцы узнали, что их пузатый король с носом, похожим на сардельку, бежал неведомо куда, а сами они покорены французами в одну ночь и без единого выстрела. Император Наполеон одержал самую лёгкую и прибыльную из своих побед.
Но так думал разве что один Наполеон, да и то недолго. Очень скоро испанское небо затянулось пороховым дымом. Французы, которым не стоило особого труда перемолоть любую армию Европы, увидели, что эта война будет не похожа на другие. В первый раз они схватились с босоногим и голодным народом, которому нечего было защищать, кроме четырёх углов родимой земли. А покорить народ, взявшийся за оружие, до сих пор не удавалось никому...
День Гойи начинался с покупки газет. То радуясь, то печалясь, он пробегал глазами скупые строки военных сводок. В конце августа он узнал, что французы с большими потерями отступили от Сарагосы. Гойя ощутил гордость за земляков и тоску по родным местам. Он велел запрягать мулов и стал собираться в дорогу.
Карета катилась мимо несжатых полей и разорённых деревень. Чёрные птицы кружили над редкими деревьями. На деревьях качались повешенные. Из окна кареты испанская земля казалась огромной мертвецкой.
Холодными ночами на постоялых дворах собирались парни из партизанских отрядов. При свете огарка начинался неторопливый крестьянский разговор. Говорили о войне, о погибшем урожае, о французах, которые, не добившись победы, стали бандой убийц. Гойя увидел, как обманчива была могильная тишина дороги. Народ Испании забыл о страхе и не был согласен ни на что, кроме победы.
«Я ЭТО ВИДЕЛ»
Белые стены Сарагосы были покрыты копотью, битый кирпич краснел, как живое мясо. Постаревшие родственники таскали Гойю по городу, рассказывая день за днём всю историю славной обороны. Как французы выслали парламентёров и предложили гарнизону сдаться. Как получили они краткий и гордый ответ — битва на ножах! Как в полусгоревшем театре поставили забытую трагедию Сервантеса. Как молоденькая офицерская жена, оставшись одна на батарее, палила картечью по наступающим цепям.
Гойю потянуло к медным доскам, в мадридскую мастерскую, пропахшую смолой.
В новых офортах он изобразит войну, какой увидел её, — без игрушечных солдатиков и гарцующих генералов.
Вместе со всей Испанией он оплачет мёртвых — повешенных, обезглавленных, расстрелянных, заколотых штыками.
Он расскажет о храбрецах, которых он видел во время своего тревожного путешествия. Артиллеристку из Сарагосы он тоже не забудет. Он посвятит ей один из самых ясных и чистых офортов. И рядом с маленькой тонкой женщиной на вечные времена останется подпись, сделанная восхищённым художником: «Какое мужество!»
Никогда прежде он не рисовал так быстро и просто. Никогда ещё в его офортах не было столько гибкости и силы.
Он изобразил кровавую мглу, сгустившуюся над родной страной. Зарево близких пожаров выхватывало из тьмы фигуры людей, охваченных ужасом и болью.
Часто его поседевшая голова падала на грудь, как у тех, кого расстреливали захватчики. Он переживал со своими героями последние минуты жизни, он ощущал холод ружейных стволов, направленных в сердце. И тогда под офортом появлялась горестная подпись: «Против этого нет средства...»
Его мучило страшное воспоминание о придорожном дереве, увешанном обрубками мёртвого тела. Он так и не узнал, кем был этот испанец. Может быть, партизаном, замученным без суда. А может быть, простым бродячим точильщиком, у которого нашли кухонный нож. Тогда, в дороге, кучер зло хлестнул мулов и крикнул: «Велика победа! Над мёртвым-то!» От этих слов невозможно было отвязаться, и Гойя вывел их под своим офортом.
Во все времена изобразительное искусство считалось немым по своей природе. Но в офортах Гойи гремели выстрелы и стонали раненые, раздавались отрывистые команды и проклятия. Тем страшнее были листы, где искусство возвращалось к безмолвию, где умолкал шум войны и над грудой непохороненных мертвецов звучал только одинокий голос художника: «Разве для этого вы родились?»
Пропадая сутками в своей мастерской, Гойя думал, что не худо бы когда-нибудь собрать эти листки в большой альбом, достойный члена Академии художеств. А пока пусть будут они газетой для неграмотных. Пусть расхватывают их прямо из-под пресса все, кому охота. Как чистую воду. Как свежий хлеб.
ПО ЕГО ПРИМЕРУ
Когда-то Гойя был единственным в мире художником, поднявшим голос против войны. С тех пор многое переменилось на свете.
Человечество убедилось, что зверства наполеоновских карателей — совсем не предел жестокости. В словарях появились новые слова: «лагерь смерти», «душегубка», «газовая камера». В своё время Наполеон лучше других знал, как расставить пушки, чтобы в один день убить несколько тысяч человек. Рядом с генералами, уничтожившими Хиросиму, он выглядит пещерным невеждой.
Тем нужнее для нас Гойя с его наследием.
Каждый народ, страдавший от войны, помнит великого испанца. Многие художники берут с него пример. У каждого из них своя манера и свой подход к искусству. Но всех их роднит верность великому правилу: «Искусство служит не для украшения комнат. Это — оружие наступления и обороны в борьбе с врагом!»
Андрей Вознесенский
В годы войны мы жили в эвакуации, на Урале. Там я пошёл в школу. Отец в то время был в ленинградской блокаде. Жилось туговато. Мать, приходя с работы, плакала.
И вдруг ночью отец внезапно приезжает. Он небрит, в чёрной гимнастерке, страшно худ. В рюкзаке он привез жёлтую банку консервов и небольшую книжку со странным названием «Гойя». Гойя? Понятно, я, только пошедший в школу, и не слыхивал тогда имени этого испанского художника.
Но я знал, что отец летел над линией фронта, над сожжёнными городами, чёрный бумажный радиорупор ежедневно вещал о повешенных партизанах, об ужасах войны и оккупации.
То же самое я видел в книге. Она тоже летела над фронтом. На её страницах расстреливали партизан, мотались тела повешенных. Со страшных офортов глазела война.
Всё это слилось для меня в жутком и непонятном возгласе «Гойя».
«Гойя!» — так гремели зенитки и бомбы над моим родным городом. «Гойя!» — так выли волки в снегах за сибирской деревней. «Гойя!» — так голосила соседка по убитому мужу. «Гойя...»
Прошло много лет. Я окончил Архитектурный институт. Сам много занимался живописью и графикой.
Но до сих пор в имени «Гойя» для меня, как эхо, слышится и наша война, и горе, и боль моей страны.
«Гойя» я считаю первым «моим» стихотворением.
Писал я его не на бумаге, а на слух, подбирая слова, чтобы они звучали, как колокол, звуково и ритмически. Хотелось, чтобы сквозь строки слышался голос древних тревожных колоколов. Музыка горя.
Это понял Родион Щедрин, когда в первой части своей «Поэтории», вещи трагичной, высокой и страшно русской, оркестровал эти стихи колоколами и древними хорами. А перед этим музыкальную жизнь стихам дал ленинградский композитор Вениамин Баснер темой баса и трубы.
Опубликовано стихотворение «Гойя» в 1959 году в журнале «Знамя». С тех пор я постоянно включаю его в свои «Избранные». Вероятно, тема войны привлекла к нему зарубежных переводчиков. Но звукопись очень неблагодарная вещь для переводов. В большинстве они дают ощущение, смысл, но не касаются музыки. Так, например, из одиннадцати переводов, опубликованных в изданиях на английском языке, только один даёт звуковое «колокольное» решение темы.
А. Вознесенский
Гойя
Я — Гойя!
Глазницы воронок мне выклевал ворог,
слетая на поле нагое.
Я — Горе.
Я — голос
Войны, городов головни
на снегу сорок первого года,
Я — голод,
Я горло
Повешенной бабы, чьё тело, как колокол,
било над площадью голой...
Я — Гойя!
О, грозди
Возмездья! Взвил залпом на Запад —
я пепел незваного гостя!
И в мемориальное небо вбил крепкие
звёзды —
Как гвозди.
Я — Гойя.
Екатерина Алленова
Франсиско Гойя
Знаменитый испанский живописец Франсиско Гойя завоевал известность и славу ещё при жизни.
Он работал необычайно много — расписывал церкви и дворцы, писал портреты, выполнил сотни рисунков и гравюр.
Гойя был любимым живописцем испанского короля Карла Четвёртого. Он писал портреты самого короля и его семьи, а также изображал придворных кавалеров, фрейлин, испанских аристократов. Друзьями художника были знаменитые люди — поэты, философы, учёные. Среди них — Фернан Гиймарде, французский посол при испанском дворе. В портрете Гиймарде Гойя с большим мастерством передаёт энергичный, деятельный характер своего друга. А как красиво «звучат» здесь яркие цвета — красный, синий и белый! Это — цвета французского флага.
«Портрет донны Исабель де Порсель», Франсиско Гойя, 1805 г.
Один из самых известных портретов Гойи — портрет Исабели де Порсель. Яркая внешность, благородная осанка, выразительный взгляд огромных чёрных глаз — перед нами настоящая испанка с пламенным характером. Очень необычно в портрете сочетание чёрного и розового цветов. Чёрный цвет — один из самых «трудных» для художников. А специалисты подсчитали, что в картинах Гойи встречается больше сорока оттенков чёрного!
Гойя хорошо умел писать яркие, нарядные портреты. Наверное, поэтому его так уважали и ценили при испанском дворе. Но сам художник не любил пышную жизнь королевского дворца. Знаменитый портрет семьи короля Карла Четвёртого написан им без особой симпатии. У всех этих людей, одетых в бархат и украшенных бриллиантами, скучные, некрасивые лица и пустой взгляд — только у маленького мальчика в красном парадном мундирчике глаза серьёзные и внимательные.
Гойя не был похож ни на придворного, ни на аристократа — он был грубоватым, суровым, замкнутым человеком. К тому же в 1793 году, после тяжёлой болезни, художник потерял слух, и ему было трудно общаться с людьми. Он жил в одиночестве в своём доме и выполнял гравюры, где рассказывал о бедствиях войны и о странных снах, которые видят люди. Эти гравюры Гойи так же знамениты, как и портреты.
Т. Седова
Франсиско Гойя
Великий испанский художник Франсиско Гойя — художник радости, страдания и борьбы. Его искусство — летопись очевидца — сохраняет свой поучительный смысл до наших дней, побуждает каждого чувствовать себя гражданином и нести всю полноту ответственности за свой народ, за свою эпоху.
Имя Гойи окутано легендами, из которых возникает образ вспыльчивого и смелого испанца, человека гордого и независимого нрава. Ему приписывают отчаянно смелые поединки, дерзкие романтические приключения. Многое из того, что о нём писалось, — явный вымысел. Но, несомненно, он был гениальным художником и личностью незаурядной. Пылкий в своих увлечениях, он высоко ценил истинную дружбу, охотно участвовал в народных праздниках, увеселениях, любил корриду и сам выступал в юности как тореро. Это был человек большого душевного мужества.
Бесконечно преданный искусству, Гойя всю свою долгую жизнь, полную трудностей и тревог, горьких потерь и разочарований, работал с полной отдачей сил, не давая себе отдыха. Созданные им около 1350 произведений представляют художественный образ его страны на переломе двух эпох.
Франсиско Гойя родился в 1746 году в деревне Фуэндетодос близ города Сарагосы в семье бедного ремесленника — позолотчика рам. Он рано начал рисовать, но об этом мы мало что знаем достоверно. После обучения в мастерских художников Лусано Мартинеса в Сарагосе и Франсиско Байеу в Мадриде, двух провалов на конкурсе в Академию Сан Фернандо он отправляется в 1770 году в Италию, где получает премию Пармской академии.
Гойя начал свой творческий путь с создания монументальных росписей в церквах. Много лет трудился он и на мануфактурной фабрике Санта Барбара над созданием картонов для гобеленов. Эта работа принесла ему славу и помогла найти свою тему в искусстве.
Плоть от плоти народа, Гойя живо и мастерски передавал народные сцены. Он умело вводил их мотивами в сюжеты картонов для гобеленов. Гойя стремился во всём быть правдивым. Он мог писать только то, что хорошо знал или пережил. Картоны Гойи лишены идиллического оттенка, присущего гобеленному искусству того времени. Его ранние гобелены — воплощение радостного приятия жизни, восторженной хвалы национальной красоте, один из них — «Продавец посуды из Валенсии».
Искусство было единственной, всепоглощающей страстью Гойи. Он беспрестанно совершенствовал своё мастерство, виртуозно владел техникой живописи, графики, стенописи.
В сорок три года Гойя становится придворным художником короля Карла IV. В своё время такой пост занимал знаменитый Веласкес. Блистательное завершение раннего периода творчества, ощущение себя «как самого счастливого человека», по словам самого Гойи, вскоре сменяется постигшим его огромным несчастьем — после тяжёлой болезни он глохнет на всю жизнь. Это обострило его восприимчивость к страданиям других людей. Воля к жизни пробудила жажду борьбы. Наступает новый период творческой активности художника. Исчезает очарование беззаботного праздника. Действительность раскрывает перед ним зловещую и трагическую правду. С этого момента он выступает свидетелем и судьей своей эпохи, выражает её с горечью и мужеством.
«Портрет семьи Карла IV», Франсиско Гойя, 1800–1801 гг.
Испания на рубеже XVIII и XIX веков — одна из самых отсталых европейских стран. Современник Гойи, публицист и драматург Гаспар де Ховельянос написал в оде, созданной в тюрьме: «Испания погружена в жалкое бессилие. Всеми презираемая, она не в состоянии ни схватиться за меч, перед которым некогда трепетал весь мир, ни двинуть ногой, ни поднять потупленные взоры. Подле же стоял бледный страх, малодушная нищета, тупая лень и наглое невежество». Страна управлялась бездарным монархом. Особенно страшным и могущественным было духовенство, которое друг художника поэт Мануэль Кинтана назвал «...вертепом чудища, что властвует над миром и безнаказанно в нём рассеивает зло».
Гойя со свойственной ему страстью вступает в борьбу с этим злом. Его знаменитая серия гравюр «Капричос» — протест против религиозного фанатизма, безжалостного суда инквизиции, порочных нравов испанского общества и реакции. Один из офортов — «Сон разума рождает чудовищ». Художник комментирует: «Фантазия, лишенная разума, производит чудовищ; соединенная с ним, она мать искусства и источник его чудес».
«Сон разума рождает чудовищ». Офорт Франсиско Гойи из серии «Капричос» («Причуды», 1799 г.)
Гойя пишет ряд картин небольшого размера, в которых стремится «уделить место наблюдению, обычно отсутствующему в заказных картинах, где фантазия и изобретательность не могут получить своё развитие», как признается он в письме профессору Академии Сан Фернандо.
В этом живописном цикле поразительна по силе драматизма картина «Процессия флагеллантов». Художник раскрывает одно из кошмарных явлений в жизни Испании: публичное самобичевание членов секты флагеллантов ради искупления грехов. Свидетель неоднократных запретов этих процессий, Гойя изобразил сцену шествия фанатиков с чёрными коросами (колпаками) грешников на головах среди устрашенной и загипнотизированной чудовищным зрелищем толпы. Он потрясён до глубины души жестокостью религиозного фанатизма.
Франсиско Гойя оставил обширную галерею образов своих современников. Известно, что он создавал портреты преимущественно за один сеанс. Но работал при этом с крайним напряжением, не разрешая модели пошевелиться, приходя в крайний гнев и отчаяние, если портретируемый чем-либо мешал его работе.
В ранних портретах Гойя представляет модель чуть иронично, но с явным любованием, с пышными аксессуарами, чаще всего на фоне прекрасного пейзажа или изысканной по цвету растворяющейся серебристой дымки. Одна из работ — «Портрет герцогини Каэтаны Альба», чье покровительство художнику создало множество легенд. Эта «испанская Венера», как называл её поэт-современник, «обладала независимым и своевольным характером». Такой и изобразил её Гойя.
«Маха одетая» Франсиско Гойя, 1800–1805 гг.
В портретах людей, интересных художнику не родословной, но исключительно личными добродетелями, он с необычайной чуткостью улавливал основные черты их характера и психологии. Подтверждение этого — «Портрет Мариано Гойя, внука художника» и картина «Девушка с кувшином». Там же, где не было места его симпатии и любви, Гойя становился беспощаден в оценках.
Новый век вошёл в творчество Гойи последним монаршим заказом на огромный групповой портрет королевской семьи. Большой смелостью надо было обладать художнику, чтобы изобразить персонажи с такой беспощадной правдивостью, страшными своей опустошенностью не менее, чем дьявольские персонажи «Капричос».
В 1808 году разыгрывается подлинная политическая трагедия, ввергшая Испанию в пучину бедствий. Наполеон приступил к осуществлению плана её завоевания. Карлу IV пришлось отречься от престола. Второго мая в Мадриде вспыхнуло восстание, жестоко подавленное. Именно оно явилось началом всеиспанской борьбы против французской оккупации. Это восстание и в наши дни служит испанцам символом их высокого патриотизма и стремления к свободе.
Первым в истории искусства Гойя запечатлел события жестокой расправы и народного страдания. Осмысление исторической роли народа нашло своё выражение в двух картинах, созданных в 1814 году: «Восстание 2 мая 1808 года на площади Пуэрта дель Соль» и «Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1808 года». Значение этого диптиха огромно для развития прогрессивной художественной мысли XIX века. Эти картины всем строем своих образов и живописного решения, своим беспощадным реализмом и глубочайшей эмоциональной выразительностью несут в себе подлинно революционное содержание.
Гойя был свидетелем восстания на площади Пуэрта дель Соль. Записан рассказ слуги о том, как он был с художником на месте расстрела повстанцев. Дрожа от страха, слуга наблюдал, как его господин, едва дождавшись появления луны, вынул лист бумаги и начал зарисовывать трупы расстрелянных. Гойя сердцем был с восставшими, знал всё происходившее 2 и 3 мая 1808 года, это стало как бы фактом его биографии. Отсюда слитность чувств художника и героев.
Обе картины связаны друг с другом. Сюжет и художественное содержание этих работ находятся в исключительном по своей цельности единстве. В «Восстании 2 мая 1808 года» выбран эпизод ожесточённой схватки почти безоружных горожан с маврами, составлявшими конницу наполеоновского маршала Мюрата.
«Третье мая 1808 года в Мадриде» Франсиско Гойя, 1814
В картине «Расстрел повстанцев в ночь на 3 мая 1808 года» художник представляет образ врага в виде группы бездушных, автоматически действующих солдат. Их зловещие силуэты выхватываются желтым пронзительным светом, падающим от большого фонаря, стоящего на земле. Эта обыденная деталь обладает огромной силой художественной выразительности. Фонарь поставлен для того, чтобы лучше видеть тех, кого нужно убить. Как просто и как чудовищно — поставить фонарь и расстреливать одну группу за другой! Свет этот тревожно разрывает мрачную темноту нависшей ночи, заливает площадку, где происходит казнь» и рассеивается по холму, снова поглощенный тьмой. Его мерцание и сияние ослепляют, тревожат, будоражат, страшат, заставляют трепетать каждый нерв и вместе с тем несут в себе не только ощущение трагедии, но и подлинной героики.
Перед нашими глазами Гойя раскрывает происходящее как страшную явь. В луже крови, распростертые на земле, лежат казнённые. Мгновение осталось жить стоящим под дулами ружей. Силой гения он выразил это мгновение, правдиво запечатлев гамму переживаний. Величие человеческого духа, одерживающего победу над смертью в последнюю минуту жизни, художник воплощает в образе крестьянина в белой рубахе. Воодушевлённый ненавистью и презрением к врагу, он, взметнув руки в стороны, подставляет грудь под пули. Здесь героизм и трагедия целого народа.
Героическая живопись этих произведений Гойи близка музыке Бетховена. Художник и музыкант — современники. Обоих ранят зло и несправедливость мира, оба вступили с ним в титаническую борьбу, отстаивая человеческое достоинство и гуманность.
Судя по характеру энергичных мазков, картины писались на едином дыхании, с явным волнением и лихорадочной торопливостью: кистью, мастихином, пальцами, вплоть до использования тряпок. Фактура полотен Гойи, разные приёмы письма, всегда темпераментного, передают зрителю то творчески взволнованное состояние, в котором находился художник, ту идею, которую он высказывает в своих произведениях, его отношение к изображаемому.
То, что эти произведения были выношены Гойей и явились результатом долгой работы, доказывают листы графической серии «Бедствия войны», созданной в 1808 —1820 годах. Подписи к гравюрам — «Какое мужество!», «Бедная мать», «Какие варвары!» — доносят до нас более чем через сто пятьдесят лет взволнованность и негодование художника. Гойя не показывает, а кричит от боли, ненависти, ужаса и сострадания. Он подчёркивает свою роль очевидца в надписи на 44-м листе: «Я это видел».
Художник остался верным и преданным народу до конца своих дней. Эти симпатии, как и причастность к революционным событиям, заставят испанского короля Фердинанда VII, страшного в своей власти деспота, саркастически сказать: «Гойя заслуживает больше, чем гарроту» (удушения при помощи железного ошейника).
Жестокая реакция, наступившая после возвращения короля, разрушила надежды художника на изменение участи испанского народа. Старый, одинокий, глухой и больной, Гойя расписывает стены своего дома, так называемого «Дома глухого». Эти композиции полны мрачной фантазии и устрашающей безнадежности.
В 1824 году, не в силах больше оставаться в реакционной Испании, Гойя бежит во Францию и живет в Бордо. За год до смерти художник находит в себе силы создать образ «Молочницы из Бордо», в котором воскресают его любовь к человеку, светлое, радостное приятие жизни.
Литература
- Алленова Е. Франсиско Гойя / Мурзилка. — 2003. — № 8.
- Герасимов В. Франсиско Хосе до Гойя и Лусиентес / Костёр. — 1962. — № 8.
- Левина И.М. Гойя. — Л.: Государственный Эрмитаж, 1945.
- Прокофьев В.Н. «Капричос» Гойи. — М.: Искусство, 1970.
- Седова Т. Ф. Гойя / Юный художник. — 1978. — № 5.
Сведения об авторах
Владимир Васильевич Герасимов (1935-2015) — историк, знаток архитектуры и культуры Петербурга, работал заведующим отделом писем в детском журнале «Костёр», водил экскурсии в музее-заповеднике А. С. Пушкина «Михайловское».
Андрей Андреевич Вознесенский (1933-2010) — советский публицист, художник и архитектор, один из известнейших поэтов середины XX века.
Екатерина Михайловна Алленова (1966-2021) — искусствовед, редактор, специалист по русской живописи второй половины XIX века.
Татьяна Алексеевна Седова (1929-2016) — искусствовед, работала в Государственном музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина.